Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Ржевский почти собрался высказать свои соображения Анне Львовне, но вспомнил, что сейчас представляется для неё сатаной. А сатана, как известно, советует наоборот. Если бы Ржевский сказал, что повелевать Пушкиным — грех, это означало бы, что не грех. Вместо помощи другу получилась бы медвежья услуга.

— Конечно, принимай предложение, — сказал поручик. — Тут и думать нечего. Прекрасная сделка! Такие возможности! Заставишь Пушкина регулярно посещать твой клуб. Пускай читает там доклады. Знаешь, как авторитет клуба возрастёт? О! Тверь станет литературной столицей России наравне с Петербургом! А твой авторитет возрастёт и подавно. Такое влияние в Твери обретёшь! Куда больше нынешнего! А о грехе не думай. Принимай предложение.

— Значит, приму, — сказала Рыкова.

Ржевский опешил:

— Что? Я думал…

Анна Львовна хихикнула.

— Спроси совет у сатаны и сделай наоборот, так?

— А разве нет?

— Значит, ты сам помнишь об этом правиле, — подытожила дама. — Значит, нарочно советовал мне так, чтобы я в итоге поступила по-твоему. Хотел отговорить меня от сделки и помешать доброму делу.

— Доброму делу? — не понял поручик.

— Да. Ведь власть не обязательно использовать во зло. Если Пушкин станет меня слушаться, я смогу уберечь его от ошибок молодости. Ему же всего двадцать семь. Молодой, неразумный и подвержен пагубным страстям. Все эти его интрижки. А ещё — карты, вино. Но я ограничу его страстную натуру. Заставлю переехать в Тверь и буду внимательно за ним следить. Никаких женщин, никаких карт, а пьянящие напитки только по праздникам. И вообще деньгами сорить ему не позволю, чтобы не влезал в долги. А то, я слышала, он любит франтить, а в ресторанах заказывает дорогущие заграничные лакомства. Нет, с его мотовством я покончу. Ну, и доклады в моём клубе пусть читает.

«Пушкин с тоски удавится», — подумал Ржевский, а Анна Львовна продолжала:

— Так я спасу русскую литературу от безнравственности, сделаю более возвышенной.

Поручик мысленно схватился за голову. Не хотел оказать Пушкину медвежью услугу, но оказал!

— Конечно, ради этого придётся принести жертву, — добавила Рыкова. — Мне придётся поделиться властью в поэтическом клубе, но приносить жертвы ради служения литературе я привыкла. Да, я принесу эту жертву и ты, сатана, меня с верного пути не собьёшь!

Последние слова прозвучали решительно и даже грозно. Ржевский в ужасе отстранился от Анны Львовны, представляя то будущее, которое она уготовила Пушкину, но это движение прочь было воспринято дамой по-своему.

— Да! Беги от меня, сатана, — всё так же грозно произнесла она. — Я отвергаю тебя! И ничуть не удивлюсь, если ты не осмелишься прийти снова, искуситель.

Поручик слез с кровати, взял вилы, подхватил с пола набедренную повязку из козьих шкур и поспешил удалиться. Рыкова проводила гостя насмешливым взглядом и, кажется, даже не удивилась, что сатана скрылся за дверью, а ведь ему полагалось просто растаять в воздухе.

* * *

Когда Ржевский, вернувшись в гостиницу, переступил порог номера и скинул на Ваньку шубу, то почувствовал, как ноют ноги. Ведь почти всю ночь провёл в сапогах. Но сильнее ныла душа. «Как же так! — думал поручик. — Что же я наворотил? Бедняга Пушкин. Как мне теперь ему в глаза смотреть?»

Ответа на последний вопрос он так и не придумал, но снял наконец сапоги, надел подштанники, смыл с лица остатки сажи и завалился спать.

Утром ощущения были паршивые — почти как с похмелья, а ведь вчера Ржевский пил только на обеде у Мещерских, да и то немного.

Поручик натянул на голову одеяло, решив оставаться в кровати всю первую половину дня. Да, малодушно скрывался от трудностей, с которыми не смог справиться. Сам себя за это упрекал, но оставался лежать. Пока лежишь и не начинаешь новый день, можно сделать вид, что всё в полнейшем порядке.

Ванька заглянул в спальню доложить, что завтрак подан, но Ржевский лишь отмахнулся из-под одеяла:

— Не надо! Иди ты со своим завтраком…

И всё же слуга не уходил:

— Барин, тебя гость дожидается.

«Пушкин? — мелькнула мысль. — Вернулся из деревни? Не вытерпел и приехал узнать, как дела? Что я ему скажу?»

— Кто? — с тревогой спросил Ржевский.

— Алексей Михайлович Бобрич.

«Отец жениха, — подумал поручик уже не с тревогой, а с раздражением. — Ему-то что надо?»

Однако следовало помнить, что проживание Ржевского в гостинице оплачивал именно Алексей Михайлович, поэтому отказаться от встречи было никак нельзя.

Ржевский выбрался из кровати, надел халат, а затем, глянув в зеркало, пальцами причесал шевелюру и подкрутил усы. «Синевы под глазами мало, но вид всё равно, как с похмелья. Уж больно рожа грустная», — отметил про себя поручик и пошел в соседнюю комнату, служившую столовой, где его дожидались завтрак и Алексей Михайлович Бобрич.

Показавшись на пороге, Ржевский изобразил приветливую улыбку, но на лице гостя увидел укоризненное и даже страдальческое выражение.

Бобрич встал со стула и вместо того, чтобы протянуть поручику руку, воздел руки к потолку.

— Александр Аполлонович, как же так!

— А что? — пробормотал Ржевский. Ему на мгновение показалось, что Бобричу известно о ночном приключении в доме Анны Львовны. А ведь Алексей Михайлович ещё давно предупреждал, что ухаживания за ней могут закончиться очень плохо.

— Вы же шафер со стороны моего сына! — укоризненно произнёс гость. — Куда же вы смотрите? Почему не исполняете своей главной обязанности?

— А что я не исполняю? — спросил поручик, по-прежнему стоя в дверях спальни.

— Вы должны за моим Петей присматривать на правах старшего товарища и ограждать от ошибок. А вы? Вместо этого сбиваете его с пути своим дурным примером. Мой сын позволил себе интрижку. Не на вас ли глядя?

— Вздор, — ответил Ржевский. — Ваш Пётр ваш хранит верность Таисии Ивановне. Образец достойного поведения.

— Однако по городу уже все судачат, что у моего сына шашни. И с кем! Боже мой!

— А с кем?

— С горничной своей невесты он шашни завёл!

— Да вздор это, Алексей Михайлович, — повторил Ржевский. Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы успокаивающе похлопать гостя по плечу, но тот не дался — снова воздел руки к потолку, а затем бессильно уронил их и сам весь поник.

— Боже мой! Да как же вздор, если моего сына с ней видели! Видели, как он ей руки целовал во дворе