Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Верно.

— Ну ты, брат, придумал! — удивился поручик.

— Если ты меня не признал, значит, богатым буду, — всё так же весело и добродушно засмеялся Пушкин.

— А чего ты весёлый такой? — продолжал удивляться Ржевский. — Как будто не дурную весть от меня получил, а хорошую.

— Ты в письме уверял, что у тебя есть верный план, — заметил Пушкин. — Значит, весть хорошая. — Он на мгновение задумался. — Да и устал я, честно говоря, страшиться будущего. Когда твоё письмо получил, поначалу был сам не свой, а после — ничего, махнул рукой и думаю: «Ладно. Бог не выдаст, свинья не съест».

— Да что ж мы здесь стоим! Пойдём, в номере побеседуем, — спохватился Ржевский, а на недоумённые взгляды швейцаров, опасавшихся пускать цыгана в гостиницу, ответил: — Он со мной!

Уже в номере, тщательно прикрыв дверь, поручик пустился в подробные расспросы:

— И как тебе в голову пришло? Хорошо ты личность свою скрыл.

— Я же про цыган поэму сочинял, — ответил поэт, оглядел знакомую ему гостиную, а затем отодвинул стул от стола и уселся. — Столько сведений о них собрал. Вот и пригодилось.

— Так значит, ни одна душа не знает, что ты в Твери?

— Никто кроме Никиты. Мы вместе приехали, — ответил Пушкин, но Ржевского этот ответ устроил. Было бы странно, если б Пушкин не взял с собой верного слугу.

— И никто знакомый вас по дороге не видел?

— Нет, что ты! — улыбнулся поэт. — Ни на почтовой станции, ни в трактире.

— А вы с Никитой, значит, в трактире остановились? Не в гостинице какой-нибудь? А я полагал, что ты — неженка и в трактире селиться не станешь. Там же тараканы.

— В гостинице не поняли бы моего маскарада. — Пушкин привстал, снял тулуп и кинул его на кресло неподалёку, причём с таким изяществом, будто это не тулуп, а бальный фрак. — Зато в трактире никому дела нет. Я переоделся и сюда пешком дошёл. По дороге ни с кем не раскланивался.

— Отлично, — подытожил Ржевский.

— Тогда расскажи, что у тебя за план, который должен меня спасти наверняка.

Пожалуй, поручику повезло, что Пушкин не стал делать из происходящего драму. При таких условиях разговаривать казалось намного проще.

Отойдя наконец от двери, Ржевский взял от стола ещё один стул и присел рядом с другом.

— План проще некуда. Мы поедем в дом к Рыковой, и там она объявит, что твои черновики у неё, а ты всецело в её власти. Ты сделай вид, что впечатлён, но как будто между прочим вырази желание на эти бумаги взглянуть. Рыкова наверняка станет отказываться их показать, но ты стой на своём. Пусть все три листа тебе покажет. И не издали, а вблизи. Скажи, что ты близорук и издали не видишь. И как только эти листы вблизи тебя окажутся, ты их — хвать! А дальше либо съешь, либо в камин кинь, если удастся. Я рядом буду и тебе помогу.

— Листы съесть? — не понял Пушкин.

— Схватить их помогу, — пояснил поручик. — Ведь может так статься, что они будут в руках не у Рыковой, а у рослого лакея, у которого так просто ничего не отберёшь. Но я этого лакея кулаком в пузо! Я и с двумя лакеями слажу, если надо! Ты, главное, листы хватай и сделай с ними что-нибудь такое, чтобы восстановить было никак нельзя. А дальше мы будем к выходу прорываться.

— Но зачем нам убегать, если листы будут уничтожены? — опять не понял Пушкин.

— А затем, чтобы Рыкова тебе в отместку ничего не сделала. Она очень обозлится и наверняка захочет представить дело так, что ты в её дом явился без приглашения и дебош устроил. Вот поэтому нам надо будет ноги уносить, чтобы полиция нас не застала. А если унесём, Рыкова ничего тебе не сделает. Даже если станет каждому встречному рассказывать, что ты в её доме учинил, никто не поверит. Как же учинил, если тебя в городе не было? — Поручик сделал многозначительную паузу. — Понимаешь? Вот затем я и просил тебя явиться ко мне так, чтобы никто не знал, что ты в Твери.

— Теперь понимаю, — задумчиво произнёс Пушкин.

— А на мне Рыкова, конечно, отыграется, — вздохнул Ржевский. — Ведь всем известно, что я в городе. А с моей-то репутацией всякий поверит, что я мог явиться к приличной даме и устроить дебош. Но это пустяки. Главное, ты будешь спасён.

— А нельзя сделать так, чтобы и ты оказался будто ни при чём? — спросил поэт.

— Боюсь, что нельзя. Но это пустяки, — повторил поручик. — Во-первых, даже если в Твери меня сделают нежелательной персоной, я здесь лишь наездами бываю. А во-вторых, я надеюсь, что удастся на военную службу вернуться. Если меня примут обратно в полк, то тем более некогда будет Тверь посещать. Вот и наплевать, что здесь станут обо мне говорить и думать.

— Если так, то я согласен, — сказал Пушкин.

— Тогда выпьем за встречу и обсудим детали, — предложил Ржевский. И даже успел отправить Ваньку за бутылкой рейнского. Но стоило слуге открыть дверь номера, как на пороге появился хозяин гостиницы — Павел Дементьевич Гальяни.

Выглядел этот итальянец точно так же, как в тот раз, когда приходил в номер к Пушкину просить стихи для ресторанной вывески — тёмненький, лысоватый, полноватый. Даже красновато-коричневый сюртук был тот же.

— А! — воскликнул Гальяни с чисто итальянской интонацией. — Вот он!

Ржевский настороженно замер. Ведь если хозяин гостиницы узнал Пушкина, это означало, что весь план летит к чёрту. «Фортунушка, что ж ты так жестока?» — мысленно взмолился поручик, но оказалось, что отчаиваться рано.

— Господин Ржевский, — строго произнёс Гальяни. — У меня приличная гостиница, и этот цыган здесь находиться не может.

Получалось, что Пушкин остался неузнанным. Поручик, мысленно выдохнув, спросил нарочито небрежно:

— Почему не может?

— У меня в гостинице много дорогих вещей. А цыгане — все воры. Или вы согласны нести ответственность за то, что этот цыган украдёт?

Пушкин, казалось, не чувствовал опасности и забавлялся происходящим — закинул руки за голову и потянулся, нагло улыбаясь.

Конечно, он прекрасно помнил, как сочинил