Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

крестьянской рубахой сероватого цвета, которую скинула Адель Хватова, обнаружилось белоснежное батистовое бельё, явно французское. «А говорила, что русская душою, — думал Ржевский. — Но ведь нет же! Снаружи русская, а внутри, похоже, француженка».

Стонала Адель почти как француженка. Особенно после того, как поручик усадил её на край стола и выпустил коня на волю. А когда конь перешёл с размашистой рыси на галоп, то вскрики дамы заставили Ржевского почувствовать себя как в Париже во время Заграничного похода.

От этих французских страстей стол в гостиной шатался и ходил ходуном, а когда всё наконец успокоилось, то Адель очень быстро пришла в себя и сладострастно улыбнулась.

— Как ваш конь? — спросила она, по-прежнему сидя на краю стола и обхватив поручика ногами. — Сколько ему надо отдыхать для новой скачки?

— Адель, вы обижаете меня подобными вопросами, — ответил Ржевский, сгрёб даму в охапку и понёс в спальню — расшатывать кровать.

В кровати разыгралась битва, которая напомнила ему уже не Заграничный поход, а более ранние события — войну двенадцатого года. Тогда в ноябре было многодневное сражение при городке Красный. Помнится, на полях уже лежал снег — такой же белый, как бельё Адели Хватовой. Дни выдались холодные, зато стычки с французами были жаркие.

Теперь тоже было жарко. И как удачно получилось, что с полудня, когда поручик валялся на перинах один, зевая от скуки, кровать так и осталась неубранной! Осторожно уронив очаровательную супостатку на эти перины, Ржевский упал сверху сам и продолжил конную атаку.

И опять в разные стороны полетели предметы мужского и женского гардероба. Теперь уже кровать ходила ходуном, ритмично постукивая об пол ножкой, которая стояла не на ковре.

В этой постельной баталии, как и в битве при городке Красный, было много скачки, французская сторона постоянно меняла позиции и не позволяла противнику оставаться без дела.

Всё закончилась безоговорочной победой русского оружия. Впрочем, сейчас, в отличие от тогдашней битвы, исходом сражения остались довольны обе стороны, а не только русская.

На очередной обед к Мещерским поручик безнадёжно опоздал, зато вернул себе веру в женскую порядочность. Правда, лёгкие сомнения ещё оставались, поэтому он не стал рассказывать Адели Хватовой свои планы на счёт бумаг Пушкина… Да она больше и не спрашивала, чем может быть полезной. Зато спросила, как долго Ржевский пробудет в городе.

Глава девятая,

в которой дебош помогает понять, кто есть кто на самом деле

Когда поручик приехал к Мещерским (а опоздал он почти на час), то первым делом получил выговор от княгини Софии Сергеевны. Она могла ругаться, никого не стесняясь, ведь гостей на нынешний обед не пригласили. Только самого Ржевского и Петю Бобрича.

Правда, за столом всё же оказалось одно новое лицо — старший брат Тасеньки — Петруша, как его по-матерински небрежно называла княгиня. Он приехал из Петербурга буквально вчера.

Петруша был почти одних лет с Петей Бобричем и так же одевался в штатское, но при этом имел военную выправку. Да и в усах красивого каштанового цвета — чуть менее лихо закрученных, чем у Ржевского — явно проглядывало что-то военное.

Петруша ещё недавно служил в гвардии, то есть в «придворных войсках», куда был устроен про протекции матери, имевшей при дворе связи (в том числе с покойным императором Александром Павловичем). Всё шло неплохо, но Петруша вдруг подал прошение об отставке, а когда спрашивали о причинах, зевал, подкручивал ус и отвечал:

— Скучно стало.

Княгиня София Сергеевна была рада и не рада. Не рада потому, что все её усилия по устройству карьеры сына пошли прахом. А рада потому, что прошение удовлетворили как раз к ноябрю и Петруша смог присутствовать на свадьбе Тасеньки. Из всех детей Софии Сергеевны на это торжество приехал только он.

Двум другим Тасенькиным братьям, Николеньке и Серёженьке, которые тоже делали карьеру в гвардии, не дали отпуск. Старшая Тасенькина сестра Сонечка, фрейлина при дворе, не смогла отлучиться. А одиннадцатилетнюю Машеньку, самую младшую сестру, просто решили не привозить из пансиона — на взрослом празднике будет скучать и путаться под ногами.

И вот теперь Петруша сидел на обеде в доме родителей, наблюдая, как мать распекает Ржевского. На лице юноши отражалась скука — общая черта всей золотой молодёжи Петербурга — и вопрос: «Ради этого я приехал?»

— Вы совсем распоясались! — сердилась София Сергеевна на поручика. — У моей дочери завтра свадьба, а вы вдруг взялись опаздывать. Вам не стыдно?

Увы, Ржевский не стыдился. После свидания с Аделью Хватовой он чувствовал такую безмятежность, что отповедь принял как лёгкий упрёк:

— Не волнуйтесь, княгиня. Даже если опоздаю немного, что с того? Церковь разве куда-то денется? Она больше ста лет на том месте стоит. Что ей лишний час? — Поручик улыбнулся то ли своей шутке, то ли своим приятным воспоминаниям о свидании.

— Но вы не просто гость, а шафер жениха, — заметила княгиня. — Вы о своих обязанностях помните?

Ржевский рассеянно перечислил:

— Проводить жениха в церковь, затем привезти туда невесту, после венчания сопровождать молодожёнов.

— Видите, сколько всего! — воскликнула София Сергеевна. — Думаете, никто не заметит, если вы опоздаете на час, как сегодня?

— Даже если и заметят, что с того? — Ржевский продолжал безмятежно улыбаться. — Жених с невестой всерьёз настроены венчаться. Если я на час опоздаю, они разве передумают? — Он посмотрел на Петю Бобрича и Тасеньку, сидевших за столом напротив него. — Вы разве передумаете?

Те помотали головами.

— А гости? — спросила княгиня.

— Ради дармового вина и закуски можно даже полтора часа подождать.

Старушка Белобровкина, кажется, тоже начала беспокоиться за завтрашний день:

— Пресвятая Богородица, от всякой беды спаси рабы твоя, — пробормотала она.

София Сергеевна строго спросила поручика:

— Может, к вам приставить Петрушу? Он проследит, чтобы вы никуда не опоздали.

— И особливо от гусарской дурости спаси рабы твоя, — пробормотала Белобровкина.

Ржевский, видя такое недоверие, слегка встрепенулся, но лишь слегка. И, не прекращая улыбаться, сказал:

— Даже не думайте! Что это ещё такое — сомневаться в надёжности моя… то есть меня! Если надо, Ржевский будет вовремя!

— А к чему тогда рассуждения об опозданиях? — спросила Белобровкина.

Поручик не нашёл, что ответить. Лишь сильнее заулыбался и пожал плечами.

— И что вы всё время улыбаетесь какими-то глупыми улыбками? — продолжала сердиться княгиня.

Ржевский, конечно,