Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Пушкин вздохнул и снова углубился в изучение договора:

— Снова непонятно, — произнёс он.

— Что? — спросила Анна Львовна.

— Здесь написано: «Не носить длинные ногти», — сказал поэт. — Чем мои ногти вам не угодили?

— Они всех пугают.

Пушкин, кажется, вошёл в роль. На его лице отразилась настоящая душевная борьба, как будто он всерьёз раздумывал, спорить с Рыковой или не спорить. В итоге он, не сказав ни слова, опять уставился в лист договора.

— Ещё что-то непонятно? — спросила дама.

— Здесь требование: «Букву „ё“ в сочинениях не использовать».

— Очень важное требование, — сказала Анна Львовна. — Буква «ё» лишь усложняет русскую грамматику. Надеюсь, другие сочинители со временем последуют вашему примеру и тоже откажутся от этой буквы.

— Но в словаре Российской Академии… — начал было Пушкин.

— Да что мне этот словарь! — воскликнула Рыкова. — Он ещё в прошлом веке составлен! Русский язык с тех пор сильно изменился. И вообще, зачем вы препираетесь? Вам эта буква так дорога? Вы из-за неё готовы в Сибирь?

Пушкин определённо вошёл в роль! На его лице снова отразилась настоящая душевная борьба. Наконец он произнёс:

— Условия тяжёлые. А я ведь даже не уверен, что листы, которые могут погубить меня, действительно у вас.

— Подпишите договор, — ответила Рыкова. — И тогда я вам их покажу.

— Нет, сперва покажите, — возразил поэт. — А то, может, вас ввели в заблуждение и отдали вам то, что вышло вовсе не из-под моего пера. — Пушкин покосился на Подвывалову.

— Это точно ваши бумаги, — отчеканила она.

— Покажите, — потребовал Пушкин.

Анна Львовна улыбнулась:

— Я знала, что так будет. И могу показать. Но имейте в виду: когда вы их увидите, у вас уже не будет возможности изменить договор. Я не соглашусь изменить ни строчки. Подпишете как есть.

— Что за странное условие? — удивился поэт.

— А я в письме предупреждала. — Анна Львовна кивнула на Ржевского, стоявшего у дверей и молча слушавшего беседу: — Ведь так, Александр Аполлонович? Предупреждала, чтобы меня не сердили. А меня сейчас сердят своим недоверием. — Она повернулась к Пушкину: — Что выбираете? Можем сейчас обсудить договор, а бумаги покажу после. Либо покажу сейчас, но договор вы изменить не сможете.

Пушкин снова задумался, а затем вдруг кинул лист договора на круглый столик, схватил перо, торчавшее из чернильницы, и резким движением поставил подпись. Таким резким, что даже порвал пером бумагу.

— Вот! — поэт показал Рыковой подписанный договор. — Но я не отдам вам это, пока не увижу свои листы.

Анна Львовна довольно засмеялась.

— Значит, мы договорились.

Она махнула рукой лакеям. Тот, что стоял в ряду дальше всех, открыл двери, ведущие в библиотеку, и оттуда в залу вышли ещё трое слуг-мужчин. В руках у каждого было по листу, исчёрканному и измятому.

Слуги держали эти листы за верхние уголки так, чтобы нижний край висел в воздухе. Так можно было рассмотреть всё, что на листе написано.

Пушкин сразу узнал свои черновики и не смог скрыть волнения. Он невольно подался вперёд, но слуги сразу отпрянули, едва он сделал полшага.

— Нет-нет, Александр Сергеевич, — снова засмеялась Рыкова. — Смотрите издали. Ближе, чем на десять шагов, они вас не подпустят.

Пушкин оглянулся на Ржевского, стоявшего у дверей, и хорошо, что Анна Львовна не видела этого взгляда. В глазах поэта было отчаяние. Взгляд ясно говорил: «Я никак не сумею эти листы схватить. Десять шагов — слишком много. Никак не сумею. Что делать? Судьба моя решается!»

— Как-то здесь темно, — заметил поручик.

— А вам-то что? — спросила Рыкова.

— Здесь темно, — с упором на каждое слово повторил Ржевский.

— А Александру Сергеевичу не темно.

— И ему темно, — возразил поручик. — Издалека плохо видит листы. А ближе подойти вы ему не даёте. Поэтому извольте приказать, чтоб принесли огня… то есть свечи.

Пушкин, чуть запинаясь от волнения, повторил:

— Да. Велите принести свечи. Без них я с десяти шагов не разгляжу, мой ли это почерк.

Рыкова недовольно покачала головой:

— Всё, как я предупреждала. Сами себя задерживаете. Так мы и на свадьбу можем опоздать.

Тем не менее, Анна Львовна распорядилась на счёт свечей, и вскоре двое рослых лакеев из той пятёрки, которая всё время стояла поодаль, внесли в залу два зажжённых канделябра.

Ржевский, когда лакеи шли мимо него, ухватил с канделябра одну горящую свечу:

— Дамы не возражают, если я закурю? — спросил поручик, но Рыкова с Подвываловой едва взглянули в его сторону. Наверное, посчитали его поступок очередной глупой выходкой. Им не показалось странным даже то, что нигде не было видно курительной трубки, а затем всё их внимание обратилось к Пушкину, который при свете канделябров начал разглядывать свои листы, с трудом выдерживая расстояние в десять шагов.

Рыкова с Подвываловой снова взглянули на поручика лишь тогда, когда услышали странное шипение. Оказалось, что кивер, с которым он не расставался всё это время, лежит на стуле, а Ржевский теперь держит в руке что-то похожее на короткую палку, обклеенную бумагой. Один из концов палки горел и чуть дымился, шипя. Поручик держался за другой конец, а руку вытянул вперёд.

— Это что такое? — заранее готовясь возмутиться, спросила Рыкова.

— Что за предмет фаллического вида? — копируя интонацию Анны Львовны, спросила Подвывалова.

— Не фаллического, а фейерверкового, — ответил Ржевский. — Зачем опошлять?

Из верхнего конца палки вдруг вырвался мощный фонтан белых искр, которые летели вперёд аршина на два — не меньше. Это действительно был фейерверк, именуемый «фонтан», но не маленький, который зажигают в комнатах, а огромный — уличный.

— Ага! — воскликнул Ржевский и, держа фейерверк перед собой, будто огненную саблю, ринулся вперёд, к слугам, продолжавшим держать листы злосчастных пушкинских черновиков.

Рослые лакеи хотели остановить, но фонтан жгучих и ослепительных искр заставил отшатнуться. Поручик ловко орудовал своей «саблей», отмахиваясь ею то от одного, то от другого противника.

Слуги с листами хотели скрыться в библиотеке, но не успели. Поручик настиг всех у двери. Вот один из слуг, которого достал фонтан искр, вскрикнул то ли от боли, то ли от испуга. Один из листов, которые могли привести Пушкина в Сибирь, полетел на пол,