Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

сугроб, где она, свежая, мокрая, только что из речной глуби, быстро стекленеет, становится костяной, каменно-твердой. Потом рыбу обрабатывают обухом топора, перетирают, дробят, ломают каждое ребрышко, каждое звенышко хребта, чтобы ничто не вонзилось в десны, в нёбо, в язык, ни единая костяшка, – словом, щука превращается в кашу. Кашу солят, посыпают перцем, поливают уксусом либо томатной приправой и едят ложками, причмокивая от удовольствия. Ни одна лихомань потом в тайге и в тундре не берет. Всю долгую трудную зиму, как бы тяжело и худо ни приходилось.

Вообще все лучшие северные блюда – сырые. Взять всем известную строганину, например. Или айбат. Есть такая еда, для непосвященного несеверного человека довольно дикая, вызывающая жжение в желудке и тошноту. А для северянина это и лакомство и спасение одновременно, сил прибавляет, слабых на ноги ставит, сердце живее работать заставляет, начинает человек улыбаться, верить в себя – вон что делает бесхитростный айбат.

Блюдо это действительно простое: из сети выгребают рыбешку – маленьких сижат, пелядок, муксунков, а еще лучше – но это бывает только в промысловую пору, в сезон, всего пару месяцев в году, – тугунка, как тут исстари величают сосьвинскую сельдь, ножом либо просто острым ногтем, который северный человек, случается, вместо ножа в дело пускает – отточенный ноготь не хуже финки пластает рыбу, шкурит лук и картошку, делает другие вещи – вспарывают рыбе брюшцо, выгребают оттуда внутренности. Причем, если это тугунок, то внутренностей почти не бывает – лишь крохотный, шелковисто-прозрачный воздушный пузырь, позволяющий рыбешке держаться на плаву, и все… И вообще эта рыбка такая нежная и застенчивая, что умирает даже от человеческого взгляда. Затем распах, внутренние стенки брюшца, присыпают солью, некоторые любители мажут горчицей (ханты и манси горчицу не признают, а вот ненцы, те любят) и едят всырую. Иногда рыбешка еще даже дергается, лупит хвостом едока по губам, а тому хоть бы хны, лишь щурится от удовольствия, ибо знает, что такая пища – самая полезная, от хвори защитит лучше иного хваленого лекарства. От цинги, к примеру.

Вернулся Сергей Корнеев с буровой в балок раздосадованный, в подавленном состоянии: хоть глина и кончилась, и известняк пошел, и сам за тормозным рычагом стоял, а проба все равно оказалась пустая – нет тут ни черта… Болела голова. Глянул на себя в зеркало – огорчился: губы испятнаны ссохшейся кровью. Приподнял губы пальцами – так и есть, вязкая багровая жижка сочится из десен. Давно забытая цинга прихватывать начала – обыденно и просто, словно тривиальный грипп.

Айбата бы сейчас, патанки, строганины.

Цинга – это от напряжения, от забот и напастей, что свалились на его голову, от неудач.

Качнулся, сидя на табуретке, по-детски подобрал под себя ноги – движение озябшего человека. Посмотрел на часы: надо было идти в Малыгино, узнавать, как там Воронков – пришел ли в себя и что, черт возьми, с ним случилось? Надо было встречать на вертолетном пятаке Костю.

Ох, хоть бы одну маленькую, совсем крохотную удачу, светлую рисинку в темном горьком месиве, капельку масла для приправы, чуток бальзама, от которого на душе сделалось бы чуть спокойнее. Хоть бы одно исполнение мечты, пусть и затасканно это звучит: мечта… А ведь вон какое доброе, нужное слово. Оледенелую сирую душу оживляет, согревает охолодавшего, возрождает к работе остановившееся сердце человека.

У каждого из нас в детстве была мечта, да не одна. Называют эти мечты то голубыми, то розовыми – кому как нравится. О чем мог мечтать пацан в своем военном детстве? О стране Лимонии и жарком безмятежном океане, плещущемся в сахарно-белых берегах? Или о стране Крокодилии? Апельсинии? О куске душистой, невероятно вкусной ржаной черняшки? И не об одном куске, а чтоб вволю… О том, чтобы папаня с фронта пришел живым и чтобы медали у него на груди – перед другими пацанами хвалиться – были. Или о благополучном походе на самую высокую гору Советского Союза? Когда можно сесть на макушке, свесить ноги и с удовлетворением смотреть, как под пятками облака ползают, скребутся друг о друга, прилипают к камням, пытаются подняться выше, да не могут, пороху не хватает – человек оказался сильнее и ловчее их. Или о далеких полетах, за пределы Земли, не на Луну даже, а дальше – много, наверное, на иных планетах имеется любопытных мест… Или о том, чтобы какая-нибудь золотоглазая насмешница Ирка из соседнего класса вдруг стала серьезной и задумчивой, часто поглядывала в твою сторону, смущалась, бледнела, а довольный рыцарь со снисходительным, вроде ни о чем не догадывающимся взором смотрел бы мимо нее, чем вызывал бы еще большую растерянность и смущение? Мечты, мечты. На голубых птиц они похожи, которых в природе, кажется, совсем нет. Цель – это тоже голубая птица.

Он шевельнулся, опуская озябшие ноги вниз, скрипнул расшатанной табуреткой: пора было собираться в Малыгино. Сощурился болезненно, будто по лицу его хлобыснули крапивой, сжал рот в старушечью щепоть. Нет, к сожалению, от бед и напастей лекарства, никакого продукта химии нет – целительных таблеток, порошков, бутылочек с каплями, нет ничего и натурального, природного, того, что здесь же, в тайге да на болотах, растет – травы, ягод, грибов, коры, мха, почек.

Он оделся потеплее – неизвестно, сколько придется ждать на продуваемом всеми ветрами промозглом утоптанном пятаке Костин вертолет: десять минут, пятнадцать, двадцать, выглянул в оконце – не вернулся ли Митя Клешня с «атеэлкой», – черт возьми, и почему же это он никак не может вспомнить, куда послал этого умельца? А может, не послал, может, тот сам по своим делам отпросился?

Едва вышел из балка, как увидел Коновалова. Неужели опять что-то случилось? Смена-то уже не коноваловская, он свою вахту отстоял, передал флаг другому бурильщику.

– Сергнклаич! – выдохнул Коновалов жарко, окутался вязким туманом. Неуклюже тормознул, чуть не завалился в сугроб, задергался в мелком мучительном кашле, – бывает такое, когда здорово запыхаешься.

Корнеев молчал – ждал, когда Коновалов откашлялся.

– Сергнклаич! – проговорил тот вторично, захлебываясь, перхая, никак не мог одолеть его имени, окутывался белесым мерзлым паром, будто локомотив, бесполезно разгребал руками воздух, и все – вот на что его и хватало. Наконец отперхался. – Скважина инструмент зажала. Провернуть никак не можем. Все впустую.

Этого еще не хватало! ЧП хуже не придумаешь. Ведь сколько раз бывало: в стволе скзажины, этого двух с половиной километрового колодца, обрушивалась стенка, сдавливала – зажимала – бурильную трубу, на которую был насажен сам инструмент – долото, – и все, туши свет, поделать было ничего нельзя: ни