Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

«Сказал бы я тебе, подменить иль не подменить», – разозлился вдруг Корнеев, дернул недовольно головой.

Южанин не отступил, он продолжал маячить сзади. Корнеев даже взгляд его, жалобный, горячий, чувствовал своей спиной.

Болванка ротора снова замедлила ход, но в следующий миг неожиданно споро и легко сорвалась с места. Корнееву даже показалось, что ротор прокрутился вхолостую, в голове мелькнуло тупое: «Неужто трубы где-то развернулись?» – и не успел еще по-настоящему испугаться, как болванка начала вращаться нормально, с обычной скоростью – выходит, это только показалось, что ротор рвануло. «Все», – устало подумал он, не ощущая уже ни радости, ни облегчения.

Минутой позже он вспомнил о брате. В этой загнанности, в суете и хрипе он совсем забыл о Косте – и как это только он мог?

Выходит, мог.

Засуетился, пробуя зубами задрать рукав полушубка – правая рука-то занята тормозом, – взглянуть на часы: сколько там времени намотали стрелки? Костя, наверное, давно уже в Малыгине, на вертолетном пятаке… Собственно, это уже не пятак, а яма, кастрюля, к которой каждый день бульдозером сгребают снег, таранят его, сдвигают в отвалы, и когда туда садится вертолет, то обвалы скрывают его целиком, вместе с макушкой, даже винта не видно.

Наконец зацепил зубами за тугой отворот рукава, скосил глаза на плоское, прыгающее от тряски пятнецо циферблата, видя стрелки и одновременно не видя их. Несколько мгновений он еще продолжал вглядываться в циферблат, пока не понял бесполезности этого дела: он не помнил, когда примчался на площадку, он словно бы в прорубь ухнул, окунулся в нее с головой, время просто перестало для него существовать, Корнеев потерял ему счет. Хотя не так уже много и прошло – солнце, стремительно соскользнув с неба, сейчас наполовину ушло за горизонт, оплавило жидкой бронзой далекий зубчато-рваный край и перед тем как окончательно всосаться в угрюмый зев, выглядывало, будто солдат из окопа, бросая на здешнюю землю прощальный взор. Что еще держало светило? Холод и снег? Снега, снега, вечные снега, голубые, синие, фиолетовые, черные, куда ни глянь – всюду они, такое впечатление, будто никогда не бывает тут лета и тепла – сплошь мороз, белизна, зимняя пустота. И солнце само, иссосанное, вялое, больше похоже на тень, чем на солнце.

«Брат, мой брат… Твоя боль – моя боль, твое горе – мое горе. Худо, когда человек один, нет у него подпорок ни с какой стороны, ни одного родного существа – тогда такой человек ломается, словно сухой стебель на ветру. Всегда должен быть кто-то рядом, кто может подставить плечо, протянуть руку. Все мы мечены одной меткой, все мы повязаны матерью, отцом, могилами, что оставлены здесь, небом, тайгой, все мы – единое целое, из которого никто не должен исключать себя ни на минуту, ни на миг, – Корнеев вобрал голову в воротник, потерся подбородком о шарф. – А Володька?»

Сжал рот: хоть и банально это звучит, но есть же пословица: «В семье не без урода». Не у них сила. Сила в том, что есть друзья, есть прошлое, в конце концов, на которое мы часто оглядываемся, делаем прикидку – поправляем себя, если нас заносит. Бывают, конечно, люди, которые порывают со своим прошлым, избегают вспоминать о пороге, с которого они сделали первый шаг в жизнь, но много ли стоят такие люди?

Солнце – теперь уже с детский кулачок, а то и еще меньше – в последний раз выглянуло из окопа, обозрело окрестности, словно бы стараясь запомнить каждую пичугу, выбравшуюся из-под снега полетать и теперь вместе с последним движением солнца готовую опять нырнуть под корку чарыма, в нору, каждое сухое или живое дерево, прутик и тень… Затем рухнуло вниз.

И будто кто-то черную штору задернул – между светом и тьмой не было теперь никаких переходов, теней, полутонов – ничего, темнота наступила мгновенно, разом она была вязкой и густой. И отчаянно, испуганно-смертельно билась в ней одинокая опоздавшая птица, кричала пронзительно, тоскливо, не зная, куда себя деть, не видя, где небо, где снег, где деревья. До тех пор билась, пока не замерзла.

Тяжелым недвижным взглядом смотрел Корнеев на тускло освещенную болванку ротора, которая мерно вращалась, словно вращалась так вечно, словно и не пахло бедой, не было будто ни затора, ни мучительных жестоких минут ожидания, которые ничем не забить в себе, не восполнить, они оставили свой след – седых волос в голове добавили и укоротили жизнь на несколько лет, ни унижения перед матушкой-землей, мертвой хваткой сдавившей столб труб, ни доброго чувства признательности технике, с силой земли совладавшей. Земля, она имеет прямое предназначение – хоронит в себе, в своей плоти и технику, и людей, и зверей – все поглощает. А еще говорят, что земля добра и весела? Увы, это вовсе не так: она мрачна и холодна, она – могила.

Буровая хоть и смотрится со стороны как картинка – этакая новогодняя елка с блестящими игрушками, а освещена скудно, словно бы на голодном военном пайке сидит, – помост выхвачен еле-еле, ничего на нем не видно, напрягай не напрягай глаза – все равно ничего не различишь, все предметы сливаются.

– Слушай, друг, – не поворачиваясь, выкрикнул Корнеев: знал, что гордый южанин исправно несет вахту за спиной. Тот действительно нес вахту, тут же придвинулся к Корнееву, изогнулся птицей, дохнул горячим дыханием в лицо:

– Поймаешь, да, я здесь…

– Попроси дизелиста, чтоб лампу на двести свечей на площадке ввернул – не видно ни шута. Глаза ломаются.

А может, ему только кажется, что сумеречно, а на самом деле светло – просто у него свет в глазах померк, вот и кажется, что темно?

Едва ввернули лампу, как вдруг затрясся, зашлепал досками помост, из него даже гвозди наружу полезли, дизель заревел знакомо, зачмокал, давясь дымом, потом резко сбавил рев, перейдя почти на шепот, даже тишина ночная стала слышна, полная, морозная, без единого звука – и снег в ней не шевелился, и не лопались сбитые студью сучки на деревьях, и птицы, забравшиеся в тепло, под чарым, не шебаршились – ничто не жило в этой тишине, мертво было все. Обрывая пустоту, снова взревел двигатель. Снова смолк. Как и несколько минут назад, Корнеев даже испугаться, окропиться знакомым нездоровым потом не успел, как дизель опять заклокотал, захрипел утробно, возвысил голос, встряхивая землю и черное невидимое небо, набрал силу, запел победно, часто, без прихлебываний и черных отгарных выбросов, потом снова спустился на нуль, запришептывал что-то обреченно.

Одна странная деталь – не