Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

одно: скоротать – именно скоротать, другого определения, пожалуй, не подберешь – это последнее заседание, выслушать выводы, извиниться перед собравшимися за беспокойство и начать свою жизнь сызнова. Он думал о вещах приятных ему, о памятных минутах жизни, о Валентине, об удачах, что выпадали на его долю. И словно бы горьковатый жаркий дымок костра почудился сейчас Корнееву, вперемежку с дымом до него долетал запах реки и рыбы. Хорошо бы зажарить сейчас щекура на рожне – ольховой, проткнутой через всю рыбину палке. В Сибири хорошей рыбы много – не меньше, чем в Доне, Волге или на Каспии. В Обской губе осетры попадаются такого размера, что рыбаки боятся их даже брать – более полутораста килограммов. Опасная рыба – запросто может выбить человека из лодки, загнать в сеть, запутать, утянуть на дно либо закинуть ячею на винт мотора, дернуть, утащить рыбака вместе с лодкой в глубину и выпустить, лишь когда рыбак захлебнется.

Хорошо бы сейчас и домашнего духовитого шашлыка отведать. Очень часто шашлыки бывают жесткими – и те, что на ребрышках, и срезанные с бараньего седла – «королевские», и обычные. Чтоб шашлык был мягким, его надо по-особому приготовить, Володя Корнеев как никто умеет это делать. Механика проста, но нужно еще чутье, талант, и тогда шашлычок получается… получается м-м-м! Надо взять мясо без прожилок, без пленок, нарезать его вместе с крупными дольками лука, размять старательно пальцами, обработать основательно, потом сложить в таз. Посыпать чесноком, перцем, прочими специями, делающими мясо духовитым, крепким. Затем – и это тоже по рецепту – надо взять стакан уксуса, добавить в него стакан воды и все это вылить в таз с шашлыковой заготовкой – так, чтобы рассол покрыл мясо целиком, чтобы не было сухих кусков. Затем надо поставить таз в холодильник примерно на сутки – мясо полностью вберет в себя рассол, сделается мягким, нежным. Дух у него будет такой, что невольно вызовет приятную ломоту в скулах.

Но мало приготовить сырье, шашлык надо умело зажарить. Тут тоже тонкость есть: шампуры, когда на них насаживаешь мясо, должны быть очень острыми, чтобы не выдавливали сок из «заготовки», не сушили. Когда шампуры попадают в жар, куски мяса мгновенно схватываются корочкой, сок весь остается внутри, как в жесткой коробочке. Словом, все просто, но не каждый эту простоту разумеет.

Отрешенная улыбка сползла с лица Владимира Николаевича Корнеева, он вновь очутился в зале.

Козин уже закончил свое выступление и, удовлетворенный, – на лице застыло победное выражение – вернулся на место. Сел, бросил косой торжествующий взгляд на Корнеева, резко дернул головою, будто воздух боднул, как молодой козелок, чем вызвал улыбку у окружающих – слишком красноречивым был этот жест.

Верно ведь подмечено: в старости люди становятся детьми, от детства до старости всего один шаг. Маленькие победы радуют, как большие, а поражения приводят к инфаркту. Почаще радоваться надо, нельзя забывать об этом. И победам маленьким, и небу голубому, и свежему снегу, и инею на ветках, и синим сумеркам. Глядишь, и человек так дольше проживет.

Следующим выступал Татищев: заседание итоговое, заключительное, тут все имеют право выступать по второму разу. Многие были с Татищевым согласны: коровинские промахи, поражения у скалы Соловей – это случайное, кирпич на голову во время прогулки. И вот какое странное превращение происходило у всех на глазах: то, что раньше считалось поражением, утратой позиций, проигрышем в честном бою, сейчас вдруг меняло свой лик и приобретало ценность – проигрыш становился победой. У профессора Татищева практически не имелось на этом заседании соперников.

Выступил и Сомов. Напрасно Корнеев просил его о поддержке. «Солдат не в ногу» был упрям: что втемяшится ему в голову, то он и защищает. Исступленно, обливаясь кровью, теряя силы, к тому же наживая недругов. Такие всегда всем мешают.

Сомов стоял на тех же позициях, что и в первый день – считал: нефть в Зауралье есть, приводил свои доказательства, свои выкладки, Татищев, опытный боец – к тому же сегодня он был на высоте, – пару раз здорово возразил Сомову, но тот парировал все наскоки. Вот наградил бог соратником! Верно считается: бойся не того, кто выступает против тебя, бойся того, кто защищает.

Больше никто не заступался за Корнеева, за Малыгинскую площадь и за губкинскую теорию. Корнеев от заключительного слова отказался – и так все было понятно. Татищев одобрительно взглянул на него, чуть смежил веки, поддерживая и одновременно успокаивая.

В обеденный перерыв Корнеев решил немного побродить по Москве, поразмышлять. Правда, в переполненном центре не очень-то поразмышляешь, но ведь рядом с проспектами есть и спокойные, практически безлюдные улочки, тупики, проезды, где стоит такая немыслимая тишь, что даже слышно, как с шорохом падают на землю снежинки, как тонко переговариваются прижившиеся в большом городе синицы – обитательницы лесных опушек, осторожные и веселые пичуги. Из темноты окон, будто из речной глуби, неясно проступают угловатые громоздкие предметы – убранство комнат: гардеробы и буфеты, книжные полки, картины, бронзовые люстры с хрустальными подвесками, какие сейчас уже не делают, – район старый, дореволюционный, живут тут степенные люди, тщательно сохраняющие атрибуты прошлого. Говорят, в Москве среди городского населения – четверть пенсионеры. Но пенсионер пенсионеру – рознь. Есть такие богатыри, что запросто лом в узел завязывают, до двенадцати часов ночи режутся в домино, сотрясая округу ударами костяшек о дубовые столы, а есть тихие интеллигентные люди, на досуге изучающие французский язык, читающие Ги де Мопассана в подлиннике. Здесь, на этих улочках, живут пенсионеры-интеллигенты.

Корнеев попытался взглянуть на себя со стороны, это ему было просто необходимо, взглянул – получилось! – и неожиданно ощутил жалость: ему представилось вдруг, что он похож на ездовую собаку, безуспешно пытающуюся тянуть тяжелые сани. Сани сопротивляются, дергают назад, и легкая, высохшая от работы собачонка, словно пух одуванчика, каждый раз взметывается вверх, беспомощно перебирает стертыми больными лапами, взвизгивает жалобно, пытаясь сбросить с себя удушливую, заскорузлую лямку, но каждый раз неудачно. И висит ездовая собачонка в воздухе, словно птица, перебирает лапами, а ничего сделать не может. Жаль таких загнанных, обессилевших животных и охота помочь – только вот оказывается, что помогать уже поздно: лямка-постромок и сани задушили беднягу и лежит она на боку, вытянув усталые коченеющие лапы, высунув из сухой черной пасти язык. Точно такую же жалость почувствовал Корнеев к самому себе – ну и воз же на него навалили!

Посмотрел на часы. Время еще было, перерыв большой. Действительно, он – самая настоящая ездовая собака, которой подсунули непосильные для нее