Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

тормоза, не зная, зачем он тут стоит, что делает. Заморгал ресницами часто и благодарно, ощущая в себе потребность избавиться от многодневной маеты, объясниться, попросить прощения – у кого, за что? – очиститься от всего тяжелого и дурного, что скопилось в душе его.

Тоска ширилась в нем, крепла, из-под ресниц выкатились соленые чечевины, соскользнули вниз по щекам, уменьшаясь, вымерзая на ходу, а может быть, просто смешиваясь с потом.

Он еще не чувствовал, а точнее, не видел опасности, не понимал пока, откуда она может возникнуть, а тело его уже ощущало эту опасность. Как на фронте, когда новобранец попадает под обстрел и не знает, куда ему деться, – тело само безмолвно подсказывает, куда, где приткнуться, в какую щель нырнуть.

Клокотанье в горловине скважины прекратилось, помост встряхнуло, будто взрывом, в воздухе запели-завизжали пули – вот откуда ощущение опасности, вот почему тело так стремится сберечь себя, – в черное небо сыпанула горсть черных пахучих брызг и, совершив долгий полет, будто дробь, выпущенная сразу из двух стволов, звучно раскаталась по жесткому ночному чарыму.

За первой горстью скважина выбила из себя еще одну, вторую, потом третью – она прочищала себе глотку, а затем – этого момента Корнеев ждал тысячу… нет, две, три… десять тысяч лет – с вязким самолетным гудом из горловины превентора выхлестнула плотная черная струя. И пошло, и пошло. Буровую затрясло, грозя перевернуть, от помоста отцепилось несколько досок, Корнеев отскочил назад, приткнулся спиной к чему-то твердому, холодному и несколько секунд стоял недвижно, в состоянии полусна-полуяви, глядя пристально, завороженно на выброс нефти.

Глава двадцать третья

Просто я веселый человек.

Травы веселые подняли головы. Что же случилось с дождем?

Мальвина Рейнольдс

Проснувшись утром, Владимир Корнеев обнаружил, что он бодр, здоров, весел – и это не просто ощущение спросонья, – он чувствовал в себе силу, свежесть, крепость, был готов к любому тяжкому бою, к любым действиям.

Минуту спустя он понял, в чем причина этой бодрости – просто он перестал колебаться и принял окончательное решение. Он переходит работать к Татищеву, остается в Москве. И вообще, колебания – противная вещь, признак слабой воли. Не надо никогда колебаться, надо сразу принимать решение, пусть даже ошибочное. Колеблющийся человек, он немощен – такому в два счета перешибают хребет – кто угодно, даже иной слабак, если он мобилизован внутри себя, и тот может на землю швырнуть.

Осторожно вытащил руку из-под Валиной головы, покосился взглядом: не проснется ли? Валентина не проснулась, хотя ресницы дрогнули, по лицу неслышно проскользнула легкая тень. Корнеев подумал, что опять коридорной придется давать пятерку, не то ведь расквохчется, раззвонит на всю ивановскую. А лишний звон ему не нужен. Особенно в создавшейся ситуации. Тут пай-мальчиком следует быть. Пока он умывался, брился, проснулась и Валентина.

– Как спалось?

Валентина, уловив тепло в его голосе, отозвалась улыбкой.

– Как в сказке, – ответила она, закидывая руки за голову. – Ты все-таки решил перейти к Татищеву?

– Да, – помедлив, сказал он, – теперь уже окончательно.

Валентина встала с постели и в розовой ночной рубашке, чудом державшейся на тоненьких скользких бретельках, подошла к Корнееву. Словно бы проверяя его настроение, посмотрела в глаза. Корнеев спокойно ответил взглядом на взгляд. Только почувствовал, как у него запершило что-то в горле. Но не оттого, что в душе шевельнулось сомнение, кольнуло острое, нет – все-таки красивой была Валентина. Недаром, куда ни придешь, на нее глаза пялят. Ладно бы мужики, а то и бабы.

– А я? – спросила Валентина тихо. – Как же я? – Наступила пауза, долгая и полая, похожая на длинный гулкий коридор.

– Ты останешься со мной, – наконец одолел коридор Корнеев.

– Спасибо, – шевельнула Валентина губами. В глазах ее появилось беспокойство – так бывает в степи: пробежал табун коней – и тут же поднялся ветер, взбил травы и деревья, заставил сдвинуться облака, и на землю пролился дождь, беспощадный, сплошь заливший все кругом, – проступили слезы. Она отерла их, плотно прижимая пальцы к векам, заморгала часто, стараясь сквозь дождь разглядеть Корнеева, его лицо, наконец поймала его взгляд, спросила каким-то молящим, сомневающимся шепотом: – Может, не надо?

– Что ты, что ты, – зачастил он, – как ты можешь сомневаться? Ты останешься со мною.

Она, помедлив немного, согласно кивнула.

– Вот и хорошо, – пробормотал Корнеев, – вот и хорошо. И не надо, прошу тебя, слез. – Посмотрел на часы. – О-о! Мне пора бежать. Пора проигрывать сражение. Сегодня последний бой.

Он хотел прийти немного раньше, чтобы до заседания перехватить Татищева и окончательно договориться с ним.

– Что делать, если мы, женщины, так устроены, часто плачем, – вздохнула Валентина. – Глаза у нас на мокром месте. А потом слезы – это ведь наше грозное оружие, которого больше всего боятся мужчины, – невольно усмехнулась она.

Правильно рассчитал Корнеев – профессор Татищев появился чуть ли не раньше всех, громоздкий, шумный, с сиплым простуженным дыханием, постоянно приглаживающий задирающиеся вверх клоки непокорных седых волос, растущих на макушке.

– A-а, представитель той стороны баррикад, – загудел он, увидев Корнеева, и, завернув рукав пиджака, чтобы Корнееву были видны часы, постучал ногтем по стеклу. – Время, увы, истекло. Итак?

Корнеев, выдержав небольшую паузу – оказывается, нелегко делать такие вещи, даже если решение созрело, произнес недрогнувшим, спокойным голосом:

– Я принимаю ваше предложение.

– Мол-лодец! – вскричал, выбрасывая руки вперед, Татищев. Обнял Корнеева, по-ребячьи прижался к нему, похлопал ладонью по спине. – Очень разумное решение принял. Как настоящий солдат. А настоящий солдат всегда должен находиться там, где труднее всего. Трудности, подлинные трудности начнутся сейчас, – Татищев махнул рукой, будто крылом, – в Минусинской котловине. И верьте мне – нас ждет успех. Мы откроем то, чего еще никто не открывал.

В коридоре неожиданно показался Сомов, более обычного багровый, что невольно наводило на мысль: вчерашний вечер он не провел даром, а посвятил небезуспешной борьбе – и ясно, с кем боролся «солдат не в ногу» с каким-то пронзительно-лучистым, наверное, даже испепеляющим взглядом.

– Вот, еще один противник! – громко возвестил Татищев, хотел было протянуть руку Сомову, но тот, колючий, погасив голубой огонь во взгляде, увернулся, и Татищев в последний момент понял, что руку Сомов не пожмет. Хмыкнул. «Солдат не в ногу» остановился, посмотрел на Татищева и Корнеева из-за плеча – дикобраз или всезнающая вещая птица, ворон какой-то! – в ответ на татищевское хмыканье хмыкнул сам. – Ну, не надо так, – попросил Татищев, – я ведь вам ничего плохого не сделал. Зачем же вы меня так, исподлобья, а? Взглядом испепелить пытаетесь?

Сомов молча усмехнулся.

– Будто я