Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Гранитной скалой высился на своем месте Татищев – большой, с крутолобой крупной головой, с широкой блестящей лысиной, на которой можно было совершать прогулки, – доброе темя нажил человек с высокими лохмами волос, растущими прямо из макушки; стрелял исподлобья голубыми зрачками колючий, пунцовый Сомов, чей характер председатель государственной комиссии уже успел почувствовать – в Сомове имелась созидательная злость, чего не было в других; щуплый, со склеротическим лицом Козин подпер маленькими сморщенными кулачками подбородок и, тяжело дыша, косился взглядом в окно, – видно, ему здесь не хватало воздуха, Козину надо было скорее очутиться на улице. Председателю госкомиссии стало жаль этого человека, он готов был отпустить Козина, но он лишь молча взглянул на начальника геоотдела, которому давным-давно пора было на пенсию, но который места своего не уступал, хватался за него, будто утопающий за ломкий прутик. Уважаемый поисковик Шишкарев, неуютно чувствующий себя в городе – все-таки дом для него – это не город, а тайга, – угрюмо крутил головой, освобождая шею от тесного обжима воротника, поглядывал на всех загнанно – не привык он к официальной обстановке; геофизик Стецюк, выступивший «ни туда, ни сюда», сидел с независимым видом, едко щурил глаза под стеклами очков. Как только этот человек совместит внутреннее «я» с «я» внешним, получится сильный характер.

– Товарищи, – начал предгоскомиссии негромко, прислушался к звуку своего голоса. Голос, как и полагалось, был спокойным, бесцветным. – Выступающими были высказаны различные точки зрения по поводу Малыгинской площади. Большинство присутствующих сходится на одном: разведывательные работы здесь надо сворачивать. Учитывая, что Малыгинская площадь типична для Западной Сибири – в ней собрано все характерное, площадь эта является неким пробным лабораторным полем, – напрашивается вывод: нефти в Зауралье нет. Так? – председатель госкомиссии даже хлопнул ладонями по столу, впечатывая жесткое «так» в зеленое сукно.

Татищев поймал председательское «так» на лету, громыхнул голосом:

– Истинно так!

Остальные промолчали. Корнеев невольно прислушался к самому себе: что он ощущает сейчас, именно сейчас, когда подводится окончательная черта, – душевный трепет, сердцебиение, холод, неприятный зуд, боль, досаду? Ведь большое дело катится в эти минуты под откос.

Нет, все было в нем спокойно, ни одна мышца не дрожала, ни один нерв. «Собственно, поражения так и надо принимать, – подумал он, – по-солдатски. Чтобы ни один нерв не трепетал, чтоб внутри ничего не дрогнуло». А вообще, это не поражение – он теперь находится в другом лагере, осталось только все оформить, так сказать, документально, – это его победа.

Впрочем, справедливости ради надо заметить: он никогда бы не переметнулся, если б губкинские ученики – а среди них есть крупные ученые, крупнее, чем профессор Татищев, только менее настойчивые (хотя мало кто из них занимается нефтью, но могли же они, в память о своем учителе, организовать какую-нибудь сильную защиту, нефтяной сектор, лабораторию, отдел – один на всех) – предложили бы ему то, что предложил Татищев: Москву, квартиру, работу. А предложили бы – делил бы пополам все тяготы, никуда не переметываясь. Сейчас же – извините. Сейчас мало дураков осталось.

Было слышно, как недоверчиво скрипнул голосом Сомов – он, похоже, собирался возразить, но пороху, видно, не хватило и «солдат не в ногу» лишь бросил косой взгляд на Корнеева. «Так проходит мирская слава», – Корнеев, конечно же, теперь конченый человек для Сомова.

– И уж коли мы пришли к окончательному выводу, то давайте решим и другое: прекратить финансирование Малыгинской разведки, а заодно и всех нефтеразведок Западной Сибири или… – председатель госкомиссии неожиданно замолчал.

Татищев отреагировал так, как должен был отреагировать: на глазах расцвел, словно роза, клоки волос на макушке вздыбились, от него, казалось, начало исходить сияние.

– Конечно, прекратить, – не выдержал он, по-своему вслух закончил фразу председателя.

А Корнеев, он вдруг согнулся, будто от удара. Вот и поставлена последняя точка, вот и кончились муки. Почувствовав на себе взгляды, опустил голову, вздохнул глубоко. Лишь одному взгляду ответил своим – Татищева. Татищев подбадривал: не робей, воробей!

У председателя комиссии снова началось жжение внутри, справиться с ним он никак не мог.

В это время тихо приоткрылась дверь зала и появилась девушка-курьер, подросток еще, ладная, крепкая, с непослушными косичками, упрямо глядящими в обе стороны. Пожалуй, каждый, кто увидел ее, невольно про себя улыбнулся: очень задиристым был вид у девчушки. Наверное, только вчера кончила школу, поступила на работу в солидное государственное учреждение и была преисполнена важности – ведь вон на нее какая миссия возложена. Даже в зал заседаний, где высокий синклит присутствует, она имеет право входить запросто, может прерывать речи и шептаться с председателем. Все это было написано на ее простодушном личике.

Пролетела девчушка через зал к председательскому столу, держа в руках лист бумаги. Председатель госкомиссии посмотрел на девчушку вопросительно, взял бумагу, мельком глянул в нее. Лицо его, невозмутимое – ничего на нем нельзя было прочитать, – вдруг просветлело, словно сквозь сплошные серые облака прорвалось солнце, вызвав радость на земле, оживив все вокруг, губы его раздвинулись в улыбке, которую он никак не мог скрыть.

– …Но жизнь всегда вносит свои коррективы, товарищи, она поправляет нас, – голос председателя помолодел. Он поднял лист бумаги. – Радиограмма. Послушайте, что в ней, – в его взгляде блеснуло что-то живое, хитрое, из в общем-то манекена, каким он все время смотрелся, он на глазах у всех превратился в обычного человека, не лишенного симпатии. – Читаю: «Сегодня, в шестнадцать часов по местному времени, – председатель взглянул на свои часы, – это значит в два часа дня по московскому, на Малыгинской площади в экспедиции Корнеева ударил фонтан нефти. Дебет скважины – шестьсот тонн в сутки».

Председатель сложил радиограмму пополам, машинально провел пальцами по линии сгиба, плюща бумагу, выпрямился. Вздохнул свободно. Жжение, что гнездилось в подгрудье, делало тело вялым, исчезло. Раз исчезла боль, можно забыть о всех хворях и напастях, так уж устроен человек: все житейское для него мимолетно.

– Что на это скажете, уважаемые товарищи? – поинтересовался председатель госкомиссии.

В зале было тихо, очень тихо. Много тише, чем прежде. Слишком ошеломляющей была весть. Требовалось время, чтобы свыкнуться с ней.

– А это, между прочим, означает, что нефть в Западной Сибири есть, – добавил предгоскомиссии. И поставил точку: – Так и будем докладывать правительству.

Неожиданно раздались частые и громкие хлопки ладоней – это, первым придя в себя, зааплодировал Сомов. Хлопки были жесткими, заразительными, и люди, находящиеся в зале, не выдержали – зааплодировали вместе с Сомовым. Хлопал геофизик Стецюк, осторожный человек с высокомерным видом, хлопал поисковик Шишкарев, хлопал даже Козин.

Радиограмма оглушила Корнеева. Перед глазами