Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

провернуть столб труб, ни назад его выкрутить – металл застрял мертво, навсегда. И тогда приходилось вычеркивать скважину из списка, снимать ее с «баланеца», как любят иногда козырять неожиданным словечком здешние чалдоны, – а что такое снять скважину с «баланеца» для Корнеева? Похоронить себя живьем, вот что.

– Когда это случилось?

– Минут десять как.

– Раствор пробовали закачивать?

– Пробуем.

– И что?

– Пока бесполезно.

Есть такая мера – закачать соляной раствор в скважину, попытаться вызволить плененные трубы, ослабить там напор, разжижить породу.

– Кучно бьет… Черт! – выругался Корнеев.

Где предел человеческих возможностей, где та невидимая ломкая черта, доходить до которой никак нельзя, это подобно смерти, ибо до этой черты человек, сколько ни нагружай его, будет гнуться, обливаться потом и слезами, кряхтеть, но волочь воз; как только ее переступил – все, пиши пропало! Человек надсекается, падает на землю – и не дано ему тогда подняться.

Сколько бед сразу у Корнеева – «кучно бьет!» – Костино горе, постыдная вещь, на всю их фамилию отпечаток наложившая, – раз; Воронков, неизвестно кем, когда и за что, при каких обстоятельствах покалеченный – два; собственная затурканность, слабость и в довершение всего цинга (кажется, цинга, иначе почему так сильно кровь сочится из десен?) – три; прихват инструмента и с ним возможная катастрофа, после которой его просто лишат всего и вся, – четыре. Есть еще бесперспективная проходка, десятки тысяч угробленных на бесполезный поиск рублей, крикливый редкозубый Синюхин, исчезнувшая невесть куда «атеэлка»…

Надо бегом бежать на буровую, стелиться по воздуху, а у него сил нет, плетется еле-еле, одолевая тропу по сантиметрам, ощущая каждый ее пупырышек, отзываясь на каждый бугорок, каждую выбоину оглушающим стуком сердца, одышкой.

Буровая площадка представляла собой жалкое зрелище: все остановилось на ней, будто конец света наступил. Корнеев почувствовал, что у него губы невольно дрогнули. Что-то могильное было в недвижности ротора, в слабосилии автоматического ключа, в бесполезной натянутости тросов. На высокой надрывной ноте ревел дизель, срывался на визг, чадил, плюя в небо черным вонючим отгаром, но никак не мог провернуть зажатые земной тесниной трубы – те сидели мертво.

Ни соляной раствор, который, не мешкая, подали в скважину, ни дополнительная нагрузка на дизель, ни искусные, по-настоящему артистичные манипуляции бурильщика, ни… – ничто пока не помогало.

– Ну? – выдохнул Корнеев, голоса его за ревом дизеля не было слышно, но бурильщик по движению губ все же разобрал, что интересует Корнеева, согнулся виновато над рукоятью тормоза.

– Поймаете, – он в речи пропускал, глотал букву «и», худенький, как хвощ, с черными, тонкой проволочкой, протянувшейся над верхней губой, усиками и выпуклыми, жалобно-выразительными глазами – парень молодой, из южан, лишь недавно техникум окончил, попал к Корнееву по распределению, перетрухнул, похоже, здорово: глаза из сочных, карих в сизые обратились, будто туманом их покрыло. – Поймаете, бурю – все нормально, мотор работает нормально, раствор – нормально, по бумаге разведен, поймаете, как записано в бумаге, так и разведен, все было тип-топ, и вдруг – на! – жалобно стрельнул глазами на автоматический ключ, который силился, пыжился, давил своими крабьими челюстями головку трубы, трещал суставами, а ничего сделать не мог. Бурильщик просяще наморщил лоб, из-под шапки черные кудряшки вылезли, подергал рукоять тормоза, промычал про себя что-то заклинающе, но мольба не помогла: лишь взревел, напрягся, грозя пыхнуть взрывом, дизель, ключ дернулся и увяз, остановленный, как показалось со стороны, собственным движением. Опасно звякнули тросы. – Остановилось, поймаете, и все тут! Ни туда, ни сюда.

– Готовь вторую соляную ванну! – скомандовал Корнеев, сам встал за тормоз, почувствовал через тяжелое литое тулово рукояти, как напрягается дизель, как дрожит вышка, а с вышкою – и окрестная земля. – Живее новый раствор!

– Хорошо, поймаете, хорошо! – Бурильщик, жалобно выкатив глаза, обдал печалью Корнеева и, приподняв грузный брезентовый полог, исчез в дизельной. Из дизельного отсека деревянная лесенка вела в яму, где готовился раствор.

Рядом с Корнеевым маячил еще кто-то, неподвижный, без дела, он оглянулся – Коновалов.

Корнеев скомандовал ему:

– Быстрее помоги! – еще что-то кричал, но уже не слышал собственного крика, и Коновалов не слышал: все глохло, вязло в грохоте.

Приседая и выворачивая ступни в сторону, Коновалов снежным комом прокатился под полог дизельной, исчез там. Корнеев прибавил оборотов дизелю, тот взревел оглашенно – дизелист даже скрестил предупреждающе руки над головой: движок, начальник, спалишь!

В ответ на это Корнеев упрямо мотнул головой: что дизель, когда речь о жизни всей буровой идет, – мелочь этот дизель! Ротор задрожал, но не провернулся. Корнеев сбавил обороты – дизель взревел, затих. Снова прибавил обороты. Дизель опять завыл, затрясся возмущенно. Не тут-то было.

Хоть и не было жарко, скорее наоборот: солнце, сиротливо стынущее над горизонтом, минут через двадцать запнется о невидимый порог, соскользнет вниз, за горизонт, и сделается совсем морозно, а Корнеев взмок, распарился. Он волчком крутился на месте, манипулируя тормозом, – со стороны казалось, что Корнеев растерян, а он был спокоен, только пот все сильнее проступал и проступал на лице, но манипуляции его ни к чему пока не приводили.

Ревел по-звериному дизель, будто подбитый пулей медведь, цапающий опаленное зарядом место лапами, стихал, звенел жалобно, прочищал засорившуюся глотку, затем снова повышал голос, и со стылых неподвижных сосен от этого отчаянного рева сыпалась мертвая морозная дресва.

Главное сейчас – ни на секунду не останавливать дизель, расшатывать и расшатывать скважину, дергать и дергать столб бурильных труб, попытаться ослабить сжим земли.

Комок, нехороший, липкий, шпарящий, как кипяток, собрался во рту, нёбо слизью покрылось, слабые десны прокалывало болью. Время исчезло в изматывающей работе.

Ревел и стихал дизель, пытаясь освободить трубы.

Ревел и стихал.

Ревел и стихал.

Корнеев встряхивал головой, косился на тяжелый, негнущийся полог дизельной «залы» – где там Коновалов и его помощник? Чего они медлят? Раствор, крепкий, соляной раствор, чтобы остудить, прополоскать, размягчить известняк, нужен. Срочно! Где раствор?

Не хватало воздуха, ослабели, тряслись колени, подгибались ноги, жгло рот и грудь.

«Где раствор?» – пробовал выкрикнуть Корнеев, но лишь беззвучно распахивал рот, двигал неловко толстым неуклюжим языком – язык вспух вместе с деснами, на нем появились ломины – «цыпки», из которых сочилась сукровица, в горле застревали, спрессовываясь, слипаясь в один неудобный ком, слова.

Наконец из-под полога вынырнул гордый южанин и, печально посверкивая глазами, по-птичьи легко приблизился к Корнееву.

– Поймаете…

– Оставь при себе свое «поймаете», – перекричал наконец рев дизеля Корнеев, – мне раствор нужен.

– Раствор, поймаете, готов.

– Заканчиваем! Быстро!

Ревел и стихал дизель, ревел и стихал. Тянулись мучительные, изматывающие минуты. Тяжелый и сильный, как трактор, а сейчас беспомощный ротор дернулся, сдвинувшись на