Семь летучих пассажиров - Марина Львовна Москвина

…Короче говоря, Клюнин ожил.

Он приподнялся на локтях и громко – это все слышали! – сказал Александру Митрофановичу:

– Пфу! Ну и табачищем от тебя!

Как бывает – лежишь в пыли дороги, лежишь… А смотришь – ты жив! Невредим! Вставай! Вон в канаве твой двухколёсный велосипед!

– Куда? У тебя упадок сил! – крикнул Клюнину Николай Михайлович.

– Муть, – отрезал Клюнин.

Он был уже в седле.

– А мушки в глазах?! Разбитость?! – ужасно нервничал Николам Михайлович. Как видно, с Клюниным всё шло не по Энциклопедии.

– Разбитость, братцы мои!.. – сказал вдруг сторож с пистолетом. – Тут будет рублей на тыщу! Ты, Клюнин, если живой – плати! Или вставляй. Вот так.

А Клюнин:

– Чья курица? – и указывает на ту, злосчастную. К чести курицы надо сказать, что места происшествия она не покинула.

– Моя! – с гордостью отвечает дядя Толя Тумпаков. – Крепкая, ноская. Первомайской породы!..

Есть у него кроме печек и паровоза ещё одно любимое дело.

Дядя Толя – разводчик кур. Куры – его сокровище. Он их в Москву возит на Птичьем рынке продавать. А у нас в квартире в Москве останавливается.

Петухов мама укладывает спать в прихожей. Специально от света закрывает, чтоб они с восходом солнца дикую трель на весь дом не выдавали.

Петухи бойцовские, встаёшь с постели – наскакивают! Крылья хлопают! Пух-перо! Дядя Толя в пять утра на рынок собирается – поёт: «Ой вы куры – куры звери! Ку-ры зве-ри – ой! Ой!..» И в самом нём что-то весёлое, куриное, от Первомайской породы! Это вам не Клюнин. Раз в жизни улыбнулся, и то, когда фотографировался на паспорт.

– Все слышали??! – вскричал тут Клюнин. – Тумпаков живность распустил, а мне – отвечай? Не первый случаи!

– А какой? – сердито закричала тётя Галя Тумпакова, которая только что перестала плакать.

– Второй! – ответил Клюнин.

Он имел ввиду то, что зимой дядя Толя избу вымораживал – боролся с тараканами. Раскрыл двери, распахнул окна, а сам пошёл ночевать к Александру Митрофановичу.

С утра на снегу были обнаружены тараканьи следы.

Тоненькой полосочкой тянулись – и прямо к дому Клюнина.

– Ну ты и жук! – сказал дядя Толя.

– От жука слышу! – Клюнин нажал на педаль и крикнул, ныряя по ухабам: «Чья курица, – тот и виноват».

Дело Клюнина и Тумпакова решали в Конфликтной комиссии Леспромхоза. Меня, как единственного свидетеля, дедушка и тётя Нюра взяли с собой.

Собрались в мастерской по черенкам для лопат. За главного – мой дедушка в своей вечной фетровой шляпе, по правую руку Александр Митрофанович, по левую – Николай Михайлович Козлов. Плюс общественница Ершова.

На выдвинутых вперёд стульях сидели Клюнин и Тумпаков.

– Истец Клюнин жалуется на Тумпакова! – сказал мой дедушка и позвенел колокольчиком. – Что Тумпаков содержит большое количество кур, за которыми должным образом не присматривает.

– Куры всегда ходят, – возразил Тумпаков.

– Ходят-ходят, но это противозаконно, – сказал Клюнин. – Они же страшные дела могут натворить.

– У Тумпакова, – начал речь Александр Митрофанович, – смягчающие обстоятельства! Он машинист паровоза, печник, «человек с искоркой»! А Клюнин – всё: «муть» да «муть»!

– Гриша не виноват! – сказал со своего моста Николай Михайлович Козлов. И, наверное, не только я, многие первый раз услышали, что Клюнина звали Гришей. – Загвоздка, товарищи, – объявил Николай Михайлович, – в коре головного мозга!

– В чём, в чём? – спрашивает тётя Нюра.

– В коре! – подтвердил Николай Михайлович. – У оптимистов – таких, как Тумпаков, – кора соединяется слева. Оптимисты дольше живут и больше приносят пользы государству. А у Гриши Клюнина – справа. Поэтому Гриша – скептик и пессимист.

– И скандалист! – добавила тётя Галя.

И тут берёт слово общественница Ершова.

– Кто из них виноват, – сказала общественница, – зависит от того, по какой стороне дороги шла курица!.. Если по правой – то птица Тумпакова соблюдает правила уличного движения и пользуется теми же правами, что и пешеход!..

– А Тумпаков с курицей, – радостно подхватил Александр Митрофанович, – будут признаны невиновными!

– Ну, товарищ Ершова, – сказал мой дедушка, – вы у нас – прямо Соломон. Вопрос к свидетелю!

Да, курица не нарушала. Я так и сказала бы, но вспомнила, как прошлым летом пересидела в пруду и схватила ангину. А Клюнин принёс растопленный жир свиньи. «Давись, а пей», – сказал тогда Клюнин.

Гадость – страшная, но он-то хотел добра!

А правда как же? А дядя Толя? Ведь он два раза катал меня на паровозе! Зато за него тётя Галя горой. И почему Клюнин такой один ходит?

– Лен! Ты чего? – спрашивает дедушка.

А я думаю! Свои ведь люди-то, не чужие! Вот бы нашему Клюнину родственную душу найти! У которой тоже бы кора головного мозга справа соединялась. Привёз бы её сюда, показал бы окрестности. Мочило с тритонами! Логово кабанов!.. «Муть?» – он спросил бы. А она ответит: «Конечно, муть!»

– Да имел ли место вообще, – не вытерпела Ершова, – факт выскакиванья курицы?..

– Факт выскакиванья – да, – говорю. И смотрю на деда.

А мы с ним друг друга понимаем без слов.

– Сядь, Лен, – сказал дедушка и говорит: – Я, товарищи, недавно по радио слушал. Один учёный докладывал. «Все мы состоим из звёздного вещества!» Ты, Митрофаныч! И гражданка Ершова! Ты, Клюнин, тоже не исключение!

Огорошив этим Конфликтную комиссию, дед мой, Иван Терентьевич, объявил:

– Не для протокола! Стекло вставлю я! При условии! Что Клюнин – никогда – ни вслух – ни про себя – не скажет слова «муть».

Клюнин встал. Всегда сутулый – он выпрямился! Он голову поднял, хоть вечно ходит понурый! Глаза – как у боярыни Морозовой с картины художника Сурикова!..

– Чем так, дядь Вань, – сказал он, – лучше я сам!..

– Кремень! – крикнул кто-то из собравшихся. – Не отрёкся!!!

И Конфликтная комиссия дружески двинулась в деревню. Потому что глупо разводить конфликты, раз уж все мы, без исключения, состоим из звёздного вещества.

Семь летучих пассажиров

Поезд шёл медленно, как будто ему не хотелось уезжать так поздно вечером.

– Билеты, пожалуйста! – на весь вагон раздался бас. И к нам в купе явился проводник с чёрными бакенбардами, абхазец. Он забрал у мамы билеты, сунул в планшет и сказал:

– Приятного путешествия в нашем фирменном поезде!

А я на поезде не хотела. Я хотела на самолёте. Но мама –