Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Есть еще вариант, — продолжил рассуждать Руднев, — что они ищут кого-то по старым связям. Кого-то конкретного, кто, по их мнению, должен быть известен в криминальных кругах или числиться в вашем архиве.

— Повторю свой вопрос, зачем это нужно комиссарам?

— Не знаю, Анатолий Витальевич! Мало ли!

— А раз немало, что гадать! — интерес Терентьева к теме с каждой секундой заметно угасал. — Право, господа! Наплевать! Я так точно умываю руки!

Бывший помощник начальника Московской сыскной полиции снова появился на Пречистенке через три дня. На этот раз он был собран и аккуратен, даже как-то чрезмерно, словно человек, пытающийся убедить себя, что принятое им непростое решение является для него бесповоротным и что никакое внутреннее волнение, никакие сомнения не властны над ним, но в глубине души опасающийся дать слабину, после которой у него уже не хватит ни сил, ни решимости что-либо предпринять.

Руднев и Белецкий все поняли. Они не хотели усложнять неизбежный тягостный разговор и наполнять его излишнем драматизмом, поэтому поддерживали беседу о простых и обыденных вопросах, давая возможность Анатолию Витальевичу собраться с духом. Тот долго молчал, сосредоточенно глядя на лежавшего у его ног пса — огромного немецкого дога, черного с белой манишкой, отзывавшегося на претенциозное имя Нерон. Собака тоже не сводила с хозяина умных и грустных, как у всей собачьей братии, глаз, иногда лишь отвлекаясь на прочих людей и выражая свое к ним внимание едва заметным движением навостренных ушей и ленивыми ударами мощного, как извозчичий кнут, хвоста.

— Завтра, — наконец тихо, но отчетливо произнес бывший коллежский советник. — Поезд в десять утра.

— Вы едете по своему паспорту? — спросил Руднев, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал буднично.

— Нет. Выеду из Москвы по чужому, в Курске еще раз сменю личину, а в Киев уже въеду самим собой… Я хотел просить вас, господа, чтобы вы не ходили меня провожать. Не стоит рисковать с легендой… Да и… Незачем все это!

— Хорошо, — скупо кивнул Дмитрий Николаевич. — У вас есть деньги?

— На первое время хватит.

— А дальше?

— А дальше я не загадываю.

Дмитрий Николаевич, ничего не говоря, поднялся и ушел к себе в мастерскую. Вернулся он оттуда с небольшим бумажным тубусом.

— Возьмите это, — сказал он, передавая Анатолию Витальевичу футляр.

Тот покрутил тубус в руке.

— Это что? Ваша картина?

— Да.

— Дмитрий Николаевич, голубчик! Ваши работы стоят половину моего годового жалованья!

— Какое там жалованье?! Нет его у вас, Анатолий Витальевич! — отмахнулся Руднев. — И работы мои сейчас ничего не стоят, по крайней мере здесь, в России. А в Париже, глядишь, вы сможете благодаря ей какое-то время продержаться на плаву. Вы ведь не возьмете от меня ни денег, ни драгоценностей. Берите, прошу вас! Не отказывайтесь! Тем паче, что это особая работа. Она не в моем стиле, но…

Анатолий Витальевич открыл футляр, вынул из него скатанный холст и разложил на столе.

Работа и впрямь оказалась написанной в несвойственной Рудневу манере.

На полотне был изображен купающийся в золотых лучах вечернего солнца Пречистенский бульвар, пенный от бушующей сирени и трепещущий зелеными бликами молодой листвы. На фоне этого сияния виделись полупрозрачные, словно дым затухающего костра, фигуры прохожих, едва намеченные, но все же живые, наполненные движением, стремлением, чувством. Среди всех этих фантомных абрисов в самом центре композиции резко выделялись три мужских силуэта и силуэт большой собаки, прорисованные глубоким черным цветом настолько контрастно, что казалось, в этом месте полотно было прорвано, и сквозь образовавшуюся брешь проступала тьма непостижимой запредельной бездны.

Терентьев замер, потом предательски дрогнувшим голосом спросил, неловко пряча глаза и пытаясь украдкой утереть их:

— Вы, Дмитрий Николаевич, считаете, что я смогу ее продать?

— Надеюсь, что сможете, если возникнет такая необходимость, — сухо ответил Руднев. — В остальном, пусть греет вам душу.

— Спасибо!

Бывший коллежский советник бережно свернул холст.

— Господа! — неожиданно вскинулся он. — Вам тоже нужно уезжать! Нечего вам тут высиживать! Я помогу вам с документами.

Белецкий, все это время безмолвно и неподвижно подпиравший подоконник, теперь покосился на Руднева. Взгляд его красноречиво говорил, что, если он и не полностью уверен в необходимости или неизбежности расставания с большевицкой Россией, такой выбор кажется ему разумным.

— Не поеду, — покачал головой Руднев.

— Но почему, Дмитрий Николаевич?

— Меня, Анатолий Витальевич, там никто не ждет.

— Меня тоже!

— Вас ждет шеф парижской криминальной полиции. Вы сами говорили.

— Руднев! Если так рассуждать, то вас там ждут еще с большим нетерпением! Вы известный художник! Вы русский аристократ, в конце концов!

— И того и другого добра в Европе сейчас навалом!

— Ну а здесь-то что? Только вот не нужно про ностальгию и русские березки! Здесь для вас нет будущего!

— Березки ни при чем! Просто уж лучше я буду никому не нужен здесь, чем там, где и мне ничего не нужно! А будущее — материя эфемерная. Его и там может не быть. Здесь же у меня хотя бы есть прошлое.

Бывший коллежский советник потупился. Он отчего-то вдруг почувствовал себя виноватым неизвестно за что и решил уж было уходить, но в последний момент вспомнил:

— Господа, чуть не забыл! Та история с моим архивом и арестами по старой агентуре. Если верно ваше, Дмитрий Николаевич, предположение, что комиссары ищут кого-то, то смею думать, они могут искать вот этого человека. Именно им я занимался последнее время. — Анатолий Витальевич выложил на стол простую ученическую тетрадь и пролистнул исписанные размашистым почерком страницы. — Здесь все, что о нем известно. Я восстановил для вас свои записи.

— Кто он? — спросил Руднев.

— О! Это редкое явление в криминальном мире России — профессиональный убийца. Его нанимали для очень серьезных дел. Полиции или охранке ни разу не удалось его поймать, какое там, даже его причастность к тем или иным преступлениям так и осталась под сомнением. Он своего рода легенда. Фантом! Человек-невидимка! Есть даже мнение, что его и вовсе не существует. Но я несколько раз натыкался на его след. И след этот был абсолютно реален, господа.

Глава 3

Женщина была красива. Очень красива! От ее красоты сладостно щемило сердце, а на ум приходили мысли о нераспустившемся заиндевелом бутоне на облетевшем розовом кусте в замирающем ноябрьском парке. О последнем одиноком бутоне, испуганном, хрупком, болезненно притягательном.

Он на мгновенье прикрыл глаза и увидел себя среди выверенных аллей и сонных статуй. Под ногами лежал глянцевый ковер из потемневшей, подернутой белым инеем листвы, черные стволы лип тянулись вверх