Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

и, растекаясь ручейками ветвей, размывали свой мрак в сером киселе низкого северного неба. Белый. Черный. Серый. Чем меньше цвета, тем больше покоя. Он так считал. Он был в этом уверен. И вдруг этот розовый куст. Бутон. Неуместный. Приглушенно-терракотовый, но все равно нестерпимо яркий и манящий.

Он наклонился к бутону, чтобы понюхать, но цветок, не успев ожить, уже был мертв, а потому в нем не было цветочной души — аромата, только волнение и обманутое ожидание. Он коснулся холодных лепестков губами, и они осыпались.

— Через полчаса подъезжаем, граждане! — глуховато-гортанный голос проводника развеял пропитанный декадентством мираж. — Кипяток еще пока есть, а дальше уже все, так что ежели надо, поторопитесь.

— Не нужно, милейший, — чопорно и слегка раздраженно ответствовал сидящий напротив него одетый в добротный старорежимный костюм мужчина средних лет, всю дорогу не выпускающий из рук туго набитый бумагами желтый кожаный портфель.

Этот тип сильно нервничал. Видимо, вез что-то важное, а может и ценное. Он то и дело вытирал пот с высокой залысины и облизывал пухлые лиловые губы. Очень неприятный человек. В нем все было мерзко: и влажная лысина с налипшими длинными редкими прядями, и сластолюбивые губы, а главное, его взгляд — холодный неподвижный взгляд безразличных, как у рептилии, глаз. Он даже на нее так смотрел. На эту мучительно красивую женщину — его жену или сожительницу. И под этим взглядом она теряла душу, как бутон розы теряет аромат от первых заморозков…

— Принесите мне чая, — бросил сидевший напротив странной пары в спину уже выходившего из купе проводника.

Спина подобострастно ссутулилась. Пожилой проводник потерянно обернулся, словно его окликнули из пустоты.

— Слушаюсь, — пролепетал он, позабыв, что теперь не должен раболепствовать, и исчез за дверью.

Красивая женщина тоже испугалась. Ее бархатные темные глаза расширились и смотрели на попутчика не мигая. Она не понимала, как могла позабыть, что они с мужем в купе не одни, как могла всю дорогу от границы сидеть напротив человека и не видеть его, не замечать, не чувствовать.

Он улыбнулся ей, и ее тревога растаяла. Она уже больше не смотрела на него, не думала о нем, только тонкие пальцы изящной руки, слегка подрагивая, ощупывали потертый зеленый бархат дивана, будто пытались найти что-то потерянное, и губы слегка шевелились, что-то беззвучно шепча. Ах, до чего же красивые губы! Нежные, приглушенно-терракотовые, как тот бутон из его фантазии… Вот если бы припасть к ним губами…

Он представил себе эту сцену: он встает, наклоняется к красивым губам, целует их, женщина цепенеет, а муж-рептилия, наоборот, пробуждается: «Что вы себе позволяете, товарищ!». Интермедия выходила комическая и пошлая, а он не любил пошлость.

Проводник принес чай и опасливо сгреб со столика ассигнацию.

Старик его боялся. Такие вот старые проводники самые чуткие на опасность люди. Он это точно знал, поэтому не любил проводников. А этот еще и наверняка стучит в ЧК на пассажиров мягкого вагона. Впрочем, пусть докладывает. Его он сможет описать лишь в самых общих чертах: мужчина, две руки, две ноги, голова на плечах, какие-то черты лица, даже голос какой-то есть. А как же?! Ведь он просил чая! Значит, точно не немой. Но это все неинтересно. Даже для ЧК. А вот потный тип с портфелем и красивой дамой! Вот тут интрига! А чего это, товарищ, вы так нервничали? Если у вас такая красивая жена или содержанка, вы должны находиться в постоянной эйфории. А раз нервничаете, значит, совесть нечиста. Ай-ай-ай! Как нехорошо!

А вот у него с совестью все было в порядке. Она была стерильна. Вернее, это он был стерилен. От рождения в нем отсутствовало это глупое атавистическое чувство. Поэтому он никогда не нервничал. Что, в свою очередь, делало его незаметным в этом мире. Он знал это наверняка, на опыте. А еще у него была научная теория, которую подсказал ему старина Гюйгенс[20], забавлявшийся со сферическими волнами и справедливо заметивший, что амплитуды их могут складываться и вычитаться. Человеческое внимание — это тоже волна, волна беспокойства. И если ты спокоен, словно воды мистического Стикса[21], то натолкнувшаяся на тебя волна чужого внимания угасает. Тебя не видят. Не чувствуют. Не помнят. Ты человек-невидимка. Ты фантом.

Прошло более двух недель после отъезда Терентьева из Москвы. Вестей он о себе не подавал, и друзьям лишь оставалось надеяться, что все у бывшего коллежского советника сложилось благополучно. Эту надежду с ними разделял сотрудник уголовного розыска Савушкин, бывший ученик Анатолия Витальевича, еще в Московской сыскной полиции выросший под чутким, хоть и не всегда гуманным руководством своего наставника из младшего делопроизводителя в сыскные надзиратели.

Привязанность Савелия Галактионовича к Терентьеву не была тайной для его нынешних сослуживцев и начальников, поэтому после исчезновения бывшего помощника руководителя Московского сыска, которое, к гадалке не ходи, было не чем иным, как перебежкой на сторону недобитой контрреволюционной гидры, Савушкина несколько раз приглашали для прояснительной беседы. Неизвестно, чем бы кончилось дело для бывшего губернского секретаря и отставного прапорщика из вольноопределяющихся, вернувшегося с империалистической войны с Георгиевским крестом и покалеченным коленом, да только за него вступился начальник Московского уголовного розыска революционный матрос-балтиец товарищ Трепалов[22].

Александр Максимович Трепалов не мог похвастаться ни образованием, ни знанием сыскного дела или криминалистики, однако в людях разбирался отлично и ценить в них умел не только пролетарское происхождение и твердую политическую платформу, но и опытность, мужество и честность. Отношение к Терентьеву у Трепалова было неоднозначным, чувствовал он, что никогда старорежимный сыскарь не примет идеалов мировой пролетарской революции, но Савелий Галактионович ему нравился, хоть и был сыном царского унтер-офицера, закончившим правоведческое училище в Костромской губернии. Наметанным глазом бывалого большевика товарищ Трепалов углядел в пока еще несознательном товарище Савушкине высокий потенциал для идейно-политического развития, а еще, что было для нового начальника московских сыщиков куда важнее, готовность бывшего губернского секретаря применять весь свой опыт и все свои знания в сыскном деле на благо молодой советской республики, вести твердую и решительную борьбу с потерявшими всякий страх и терроризирующими Москву криминальными элементами.

В общем, отбил Александр Максимович сотрудника Савушкина и разговоров о бывшем шефе с ним не заводил. Но у самого Савелия Галактионовича душа была не на месте, и оттого он едва ли не каждый день забегал на Пречистенку, если не надеясь на весточку от Анатолия Витальевича, то, по крайней мере, удовлетворяя желание поговорить с теми, кому его обожаемый учитель был так же дорог, как ему. Руднев