Из огня да в полымя - Александр Капков

повязки, и ласковые прикосновения их пальцев составляли всё его общение с внешним миром. Когда же рана стала затягиваться, а боль отступила, он начал прислушиваться к разговорам, ведущимся в палате, к спорам по поводу военных сводок.

Красные заперли их в Крыму. С этим фактом было не поспорить. Те, кто утверждал, что у движения есть шансы на победу, оставались в подавляющем меньшинстве. Тупоголовые фанатики и легкомысленные невежды, время которых ушло. Большинство же делилось на скептиков, разуверившихся в идее, но считавших своим долгом биться до конца, и циников, полагающих, что при первой возможности надо улучшать собственное благосостояние в обстоятельствах развала и всеобщего хаоса. Все действия нового главнокомандующего подвергались сомнению и критике. Особенно доставалось земельной реформе. Ее ругали за половинчатость, запоздалость и неосуществимость в настоящих условиях.

Ругали коррупцию, разъедавшую армию, и беззубые меры против неё, предпринятые бароном Врангелем. В противовес им ходили рассказы о контрразведчиках, сажавших в тюрьмы обеспеченных граждан, чтобы затем выпускать их за взятки, о снабженцах, торгующих целыми эшелонами с боеприпасами и обмундированием. Кто-то вспомнил бывшего адъютанта Май-Маевского Макарова, бежавшего в горы с шайкой дезертиров и грабящего местное население. Много говорили о генерале Слащеве. Но мнения расходились. Для одних он был героем, спасающим Крым, для других – психопат и кокаинист.

В этой атмосфере, царящей в госпитальных палатах, Антон всё чаще уходил в себя, думал о причинах поражений, неизбежности гибели и ловил себя на мысли: что же дальше? Искушение прервать цепь несчастий лично для себя с помощью револьверной пули, избавившись таким образом от физических и нравственных страданий, начинало одолевать его всё сильней. Случайно Антон поделился своими переживаниями с соседом по палате есаулом Агаповым. Тридцатишестилетний здоровяк откровенно маялся от скуки. Правое плечо его, простреленное пулей, заживало плохо, рана гноилась. Есаул слонялся по госпиталю, усердно ухаживал за сёстрами, дулся в карты и пил спирт. В политических дискуссиях не участвовал принципиально, посылая наиболее настырных куда подальше. Он-то и обратил внимание на мрачность и молчаливость лежавшего рядом Антона.

– Эй, поручик, ты чего такой смурной? – спросил он по-свойски, садясь к нему на постель и сразу переходя на «ты». – Выкладывай. Зазноба не даёт? Так это дело поправимое.

Он пристал к Антону всерьёз. И больше для того, чтобы тот отвязался, Антон излил ему всё наболевшее, а правильней сказать, вылил на него всю накопившуюся горечь. Есаул внимательно выслушал Изломина, поглаживая чёрные с ранней проседью усы. И после его исповеди хорошенько отругал, назвав душевные метания интеллигентскими соплями и бреднями.

– Заруби себе на носу, поручик. Покончить с собой может любой дурак. Бывает в жизни и так, что самоубийство становится выходом из положения. Здесь всё зависит от цены, понимаешь? В пятнадцатом году генерал-майор Дуншаков проиграл сражение и положил два полка в Карпатах. Застрелился от позора. Как ему, людям в глаза смотреть? А у тебя что? Нюни-манюни? Тебя и так убить смогут. Излечишься и давай на фронт. Увидишь, после недели боёв все беды твои, как рукой снимет. А не снимет, так подставь грудь под красный пулемёт. Всё польза для солдатиков твоих. Им меньше вражьих пуль достанется. Бессмысленная жертва – это, брат, не жертва, а глупость. А на счёт успешности нашего дела спорить не стану. Скажу так: я красных не люблю. Точка! Ничего особенно хорошего России они не принесли. Пусть даже победят, но победа достанется им дорого. Опять же, коли побеждают они, значит, своя правда за ними есть. Иначе народ бы их не поддержал. А жизнь, она на этом не кончается. В этом смысл, брат. Другого и не ищи.

Слова есаула продрали Антона, словно наждаком, придав мыслям другое направление. Постепенно он поправлялся как физически, так и душевно. Мысли же о самоубийстве прошли сами собой. В апреле Агапов выписался. Последнюю его ночь перед выпиской они проговорили на скамейке, подкрепляясь время от времени коньяком.

– У меня это третья война, – говорил Агапов, разминая зажившее-таки плечо. – Начинал с японской, потом германская и вот теперешняя. Три резаные раны, две колотые, да плечо простреленное. А всё воюю. И сам чёрт не брат.

Есаул заразительно засмеялся.

– Мне бабка моя нагадала, что буду воевать всю свою жизнь, до самой старости. А погибну в бою на четвертой войне. Как видишь, еще не все войны прошел. И до старости далеко, хотя усы вон седые. Я ведь поручик, потомственный казак. Прадед мой Новочеркасск строил. У деда три турецких войны за плечами. Отец. Тот вышел в офицеры, дослужился до подъесаула. Определил меня в казачий кадетский корпус. Ростовское военное училище я окончил в девятьсот третьем, аккурат к войне подгадал. Крест за Ляонян имею. Батю моего в четырнадцатом убили в Восточной Пруссии. Мать осталась да сестры. Не знаю, живы ли?

Есаул погрустнел, но грусти его хватило ненадолго. Он вновь наполнил стаканы, тряхнул своим чёрным чубом.

– Ничего, брат! Глядишь, повезет мне на Дон вернуться. Поживу еще, не сразу же к стенке поставят. А война? Раз бабушка предрекла, так и будет. Поживем! И ты смотри, парень, я за тебя перед Богом поручился. Не подведи. Помни, ты не самурай какой, а русский офицер!

Последние слова Арапов выкрикнул так, что за забором залаяли проснувшиеся собаки.

В июне пришла очередь Антона покидать госпиталь. Он был полон решимости воевать до конца, а там – как Бог пошлет. И так сложилось, что погибнуть ему время еще не пришло.

Дед выслушал внука, не перебивая, а затем сказал:

– Хороший человек этот твой есаул. Все правильно рассудил. Я ведь почти всю жизнь прожил при старом режиме, как сейчас говорят. Видел, как неповоротлива и косна наша власть. Потому и принял новую, как неизбежность. Надо жить, внучек, надо. Назло всему! Дядьку своего слушай. Возможно, он прав и другого пути нет. Ты у нас один остался, с тебя и спрос.

Из двух двоюродных братьев Антона младший, Константин, погиб на фронте в шестнадцатом, а старший, Анатолий, оказывается, призванный как военспец, служил в Красной армии с осени восемнадцатого, командовал пехотным полком и был смертельно ранен во время войны с Польшей под Львовом. Антон был для Изломиных единственным продолжателем рода. И все желали ему поскорее жениться и завести детей. Уезжая в Москву, он легко пообещал старикам скорых правнуков, а вот выполнить свое обещание смог гораздо позже, уже после смерти деда.

Третья глава. Разговор на Лубянке

С тех пор, как в