Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Через своих людей в Москве Игорь Сметанин уже реализовал добычу трех бедолаг, старательствующих ныне в мире ином, и сумму выручил такую, что страшно сказать! Когда он вручил Агееву его долю, напарник, открыв кейс с деньгами, открыл рот так, что в него могла свободно влезть тарелка вместе с супом и еще стакан компота, зашлепал губами, зашипел ошпаренно – старался втянуть в себя воздух, но глотка, несмотря на распахнутый до отказа рот, сомкнулась сама по себе, и воздух застревал, не проходя в легкие.

– Вот это да-а-а, – наконец проговорил Агеев и закашлялся.

Кашлял долго, будто туберкулезник, чуть наизнанку не вывернулся. Откашлявшись, стер с глаз слезы.

– Особенно не шикуй, – предупредил его Сметанин, – денег у тебя должно быть не больше, чем у других, понял? Не высовывайся!

– Как же мне не высовываться. Когда тугриков у меня, тугрико-о-ов. – Агеев приподнял кейс. – Мне их что, солить?

– До поры до времени соли! Можешь даже закопать… Закопай! Спрячь под конек крыши. Положи под пол свинарника. Все ясно?

– Все, да не все-е, – огорченно протянул Агеев, защелкнул замки кейса. Под правым глазом у него, как у лягушки, над которой проводят опыт электричеством, задергалась мышца. Меленько, обиженно, действительно по-лягушечьи. Сметанину стало жаль напарника, он приобнял его за плечи.

– Мы живем в странной стране и в странное время, дружище. Я бы назвал его смутным, да боюсь. – Сметанин обернулся, скользнул взглядом по пространству, никого не увидел и успокоенно продолжил: – Мы утверждаем, что существуем, живем по законам диалектики, а диалектики, Агеев, нет, количество не переходит в качество, дерьмо не может обратиться в золото, а щетина в платину, и чем больше мы дерьма производим, тем глубже в него погружаемся. При Ленине в дерьме стояли по щиколотку, при Сталине по колено, при Хрущеве по лобок, при Брежневе по пупок, а пришел этот самый… наш пятнистый и сразу столько навалил, что мы нырнули в гавно с головой. Нырнули мы, Агеев. А вот вынырнем ли никому неведомо.

– Ты чего, не любишь этого самого?.. – Агеев нарисовал на темени пятно. – С чего бы это, а? Нам он ничего плохого пока не сделал.

– Вот именно – пока. Наше время будет проклято, вот увидишь! Развитие страны прекратилось, любое движение ныне – это уже не путь наверх, к безоблачным вершинам, куда нас совсем недавно звал товарищ Суслов, это путь вниз, на дно ущелья, а может быть, даже в небытие. Там наш паровоз и разобьется. Выживут немногие, Агеев. Но и выжившие умрут… Все мы умрем.

– Всякий младенец, рождаясь, делает свой первый шаг к смерти.

– Молодец, Агеев, из тебя может получиться хороший ученик философа. А если посидишь за книгами, поднаберешься знаний, то и целый философ. Человек начинается с мысли о смерти. Как только он перестает помнить об этом, то превращается в обезьяну. Мы люди, Агеев, и все мы умрем… Все там будем. Главная задача наша – прожить отпущенное время безбедно, растянуть его. Тут, к сожалению, вступает в силу беспощадный закон природы – жить могут только одни и только за счет других. Всем нам на этой планете не поместиться. Третьего не дано, Агеев! Можешь потихоньку свои мятые тугрики, как ты называешь мятые отечественные рубли, превратить в золото. Но не сразу!

– Значит, снова в золото. – Агеев неожиданно не выдержал, захохотал. – Золото превращаем в рубли, а рубли опять в золото. Возвращаемся назад, значит?

– Только золото золоту рознь, старательский песок и женские кулоны – разные вещи, Агеев. Согласись!

– Допустим!

– С золотым песком тебя накроют, как кролика, удравшего с хозяйского чердака, возьмут за уши и приколотят к дощечке, а с золотыми кулонами – никогда. Ты их купил в магазине. В ма-га-зи-не. А что такое магазин? Магазин – это такая же государственная контора, такое же государственное учреждение, имеющее такое же право на флаг с серпом и молотом, как и облисполком с областным управлением внутренних дел. Понял, Агеев?

– Значит…

– Ты, по-моему, опять хочешь удариться в рассуждения – если бы да кабы… Не надо, Агеев, не на-до! Будешь покупать кулоны, серьги, кольца, что еще там? – перстни, браслеты, цепочки, не жадничай, Агеев, не греби все сразу. По одному, по два, с вежливой доброй улыбкой, с объяснениями – для жены, мол, копил… сто лет копил и вот скопил… Понял, Агеев?

– Не дурак, – шмыгнув носом, пробурчал Агеев. Философ!

– Не обижайся, ради бога, я ведь говорю это не для того, чтобы тебя обидеть, нет! Ты хороший мужик. – Сметанин потрепал его по плечу, сделал движение, чтобы прижать Агеева к себе, но плотного, хорошо пообедавшего напарника было сдвинуть не легче, чем колонну в районном Доме культуры, и Сметанин отступился. – Но все хорошие мужики промашки делают. Не обнажайся сразу, деньги береги в надежной схоронке. Не приведи господь, если кто-то пронюхает про это: – Сметанин красноречиво похлопал ладонью по боку кейса.

– Не пронюхает!

– Даже жена…

– Я же сказал: не пронюхает – значит, не пронюхает. – Агеев поугрюмел на глазах и, цепко ухватив кейс короткопалой рукой, покинул Сметанина.

У Игоря осталось ощущение недосказанности, половинчатости сделанного, он не был уверен в Агееве: а вдруг того занесет? Вдруг Агеев не выдержит и обнажится? И тогда тайное станет явным?

Но Агеев оказался крепким мужиком, даже золотые кулоны не стал покупать – спрятал деньги до более надежных времен и на том поставил точку.

Шайдуков нашел место, где промышлял Семен Парусников, – мелкий ручей с гнилым мусором по берегам, промерзлый, дышащий холодом, вода в ручье была такая студеная, что зубы немели до того, как в рот попадал хотя бы глоток; зато имелось и преимущество: около ледяной воды меньше плодилось комаров. В ручье водились хариусы – мелкие, разбойные, прожорливые.

Оставшись у ручья на ночевку, Шайдуков изловил пяток, сварил себе уху. Хотя хариус, конечно, больше для жарева идет, на рожне – длинной ошкуренной ветке его тоже можно хорошо запечь, уха – это последнее дело для хариуса, но Шайдуков очень любил уху. Особенно полевую, пахнущую дымом, с горячим угольком, засунутым в варево, чтобы тот оттянул и лишнюю соль, и дурные привкусы – вдруг что-нибудь вывалится из рыбьего желудка, – и добавил особого аромата; уху с угольком варят только знающие люди, бродяги со стажем и опытом, Шайдуков был опытным бродягой и уху сворил что надо.

Но похлебал он уху без всякого вкуса – донимали мысли о Семене, о страшной его кончине, да и ручей донимал своим говором. У ручья вообще был дурной