Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

На другой день достигли мы местечка Каркоди на правом берегу реки. На другом берегу лежала деревня Зеро, разрушенная неграми. Самое интересное, что могло представить нам Каркоди, была ручная, бегающая на свободе жирафа. Красивое доверчивое животное тотчас прибежало к нам, как только мы пристали к берегу, ело у нас из рук хлеб и зерна кукурузы и так ласкалось к нам, как будто мы были его старые знакомые.

Мы узнали здесь, что абиссинцы, которые редко живут с турками в добром согласии, снова ворвались в турецкие владения и что майор стоявшего в Сеннаре линейного батальона Салех-эффенди получил приказание выступить против них. Жители верхней речной области совсем не так обеспечены турецкой защитой, как можно было бы предполагать. С востока им угрожают нападением абиссинцы, а с запада негры Белого Нила. Первых, обыкновенно называемых макате, очень боятся; свирепость их, должно быть, настолько же ужасна, насколько велика их храбрость[109]. Вследствие того, что они вырезают из бедер живых зверей куски мяса, чтобы съедать их сырыми или, по их мнению, сочными, их считают в некоторых странах людоедами. Говорят, что они с безумной смелостью лезут на смерть. Они подставляют свои щиты пулям и штыкам турецких солдат и выдерживают, не отступая, убийственный огонь этих орудий. Их наступательные орудия состоят обыкновенно из дубин, луков и стрел, редко из ружей большого калибра, которые они заряжают закругленными кусками железа; но все-таки они не безопасные враги турецкого правительства, так как совершают свои походы во всякое время года.

Каркоди окружено с трех сторон холмистой, поросшей отдельно стоящими деревьями, но богатой дичью халой, которая на некотором расстоянии от деревни превращается в лес. Самый же лес здесь вовсе не тот великолепный лес мимоз, а состоит почти лишь из одних небольших кустообразных деревьев, покрытых длинными стручьями, которые туземцы называют каратом и употребляют для дубления очень прочной кожи. Кустарник страшно колюч и до того густ, что делает лес столь же непроходимым, как делают непроходимыми первобытные леса ползучие растения, набак и другие кустарники. Многочисленная стая журавлей выбрала себе эту чащу для ночлега, и каждый вечер долетал до нас их ночной крик.

Однажды после обеда я спрятался в этой чаще вместе со служителем моим Муклэ и убил двух из прилетевших птиц. Но между тем наступила ночь, и мы заблудились в спутанном низком и тернистом кустарнике, так что никак не могли отыскать выхода. Иглы раздирали наше легкое платье и изранивали все тело. В короткое время мы лишились большей части нашей одежды. Муклэ был неутешен. «Прокляни, Господи, эти иглы и воздай тебе, эффенди, за то, что ты меня среди ночи, ву хихе аатухе эль махе (а она ведь враг людской), водишь по лесу», — вскричал он в отчаянии и тщетно отыскивал дорогу без шипов. Лай деревенских собак благополучно вывел нас наконец снова в открытую степь.

6 января я вторично убил огромного крокодила, но он также погиб для меня, хотя и долго пролежал на берегу без сознания.

Турецкое платье, которое мы носим здесь, до того незнакомо, что поражает даже зверей. Вчера я подошел довольно близко к стаду рогатого скота и вдруг увидел, что все быки с пригнутыми к земле головами и поднятыми кверху хвостами устремились на меня. Я встретил фыркающих животных чувствительными выстрелами дроби и благополучно прогнал их обратно.

Мы оставили Каркоди 10 января после обеда, но отъехали только на полмили вверх по реке, потому что хотели охотиться в лесу, обещающем богатую добычу, и не обманулись в наших ожиданиях; мы удачно поохотились и только на следующий день вечером отправились дальше. С наступлением ночи достигли деревни Тибебе.

В полночь разбудил нас шум. Загорелся один из токулей, и пламя распространялось с поразительной быстротой. В продолжение получаса 25 этих соломенных хижин превратились в пепел. Пламя горевших жилищ достигало высоты более 40 футов и распространяло такой сильный жар, что мы боялись за наше судно и велели оттащить его шагов на сто в сторону.

Во время пожара пронзительные крики отчаяния женщин оглашали воздух. Туземцы не имели ни малейшего понятия о возможности потушить огонь. Никто не думал о том, чтобы принести из близлежащей реки воды. Старались только перерезать огню дорогу и больше ничего не делали. Пламя охватывало все сгораемое с неимоверной быстротой и, подобно змее, взбиралось по кустарникам и тернистым заборам, которыми обыкновенно бывают обнесены хижины. Дерево горело, как сера, и огонь доносился даже до самых отдаленных хижин. Что раз было охвачено разрушающей стихией, то погибало; достаточно было пяти минут, чтобы превратить токуль в пепел до самого основания.

Большая часть населения деревни смотрела с немым отчаянием на всепожирающий пожар. Лишь немногие работали и, чтобы предохранить себя от жара, держали перед собой кожаные щиты и соломенные рогожи. Некоторые мужчины старались спрятать скот, другие разбивали глиняные сосуды с маслянистым зимзимом, потому что он давал продолжительную пищу огню, другие относили в сторону анакариб и другую домашнюю утварь. Женщины закрывали себе лицо, плакали и кричали.

На другой день, часа через полтора после отъезда, мы закончили наш путь лесом мимоз близ деревни Зумурко. Мы причалили к мишераэ, ведущему к верфи, и с удивлением вступили в величественный лес, состоящий из высокоствольных деревьев. Нас приветствовали гортанные крики сотни обезьян, смешивавшиеся с криком бесчисленного множества попугаев, которые лазали взад и вперед по зеленым верхушкам. Томбольдо нашел гнездо большой абиссинской птицы-носорога (Buceros abyssinicus) с одним почти оперившимся птенцом величиной с домашнего петуха, но никак не мог поймать осторожных родителей, которые предпочли лучше покинуть своего птенца, чем самим подвергнуться опасности.

Жители деревни Зумурко принесли нам на продажу пять только что пойманных обезьян. За каждую из них мы заплатили по пиастру и привязали их на нашем судне крепкими веревками. Там сидели они, спрятав голову под руки, с выражением глубочайшего уныния на лице и пренебрегали всякой предлагаемой им пищей.

Наши охоты всегда бывали чрезвычайно обильны. Лес населен множеством цесарок, мы стреляем этих вкусных птиц столько, сколько нам нужно для еды. Время от времени удается убить и антилопу. До сих пор мы очень довольны результатом нашего путешествия. С отъезда нашего из Хартума мы набили 800 штук тушек птиц. Виды птиц представлены обыкновенно многочисленными экземплярами. Сегодня насчитал я на очень небольшом песчаном острове 95 королевских журавлей. Журавли-красавки и серые журавли еще многочисленнее. Первые часто в полном смысле слова покрывают целые отмели и соединяются в стаи в несколько сот и