Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

непроходимых тропических лесов по различным, почти исчезнувшим тропинкам, видимым только для арабского глаза. Высокие мимозы красовались на украшенной цветами и сочной травой роскошной поляне; здесь был бы совершенный рай, если бы только это «чертово отродье», кочующая саранча, не уничтожило этот чудный лес. Нежных листьев и душистых цветов сочных могучих деревьев не видно более и следов. Ветви и сучья приобрели теперь другую одежду. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на них одни из самых прожорливых насекомых, вечно враждующих и своими алчными хвалами оправдывающих свое арабское название; между ними нет никакого промежутка, но нет и ни одного листочка. Насекомые эти, уничтожив лиственное украшение дерева, принимаются обгладывать кору его.

Многочисленность этих роев превосходит всякое описание и представляется вашим взорам только тогда, когда начнешь трясти дерево и обратишь их в бегство. Тогда этот дикий, стремящийся на зеленые деревья рой затемняет воздух, но вместе с тем привлекает и врагов своих. Множество соколов, улетевших из Европы, чтобы совершенно спокойно пережить естественный акт линьки, имея обильную пищу, или неподвижно сидит на самых верхушках мимоз, или парит, качается и скользит в изменчивом и неутомимом полете над черно-серой тучей насекомых. Пока эти последние висят на ветвях, иглы и колючки деревьев не допускают ловких хищников спуститься между насекомыми, избранными ими в добычу; но вот они взлетают. В одно мгновение соколы спускаются на них, пробиваются через густейшую массу и схватывают ловкими когтями гадких и вредных тварей. Они обороняются, больно кусают своими острыми жалами ноги сокола. Одним ударом мощного клюва голова саранчи разбивается, и победитель спокойно принимается пожирать свою добычу. Не теряя времени, он отрывает ей крылья, ломает хрупкие лапы и съедает лакомое блюдо, держась с большим искусством в воздухе. Не более чем в две минуты опытный ловец наловил, ощипал и съел саранчу и снова торопится назад к не успокоившемуся рою, чтобы похитить кого-либо еще.

Эта кажущаяся забава красивых соколов так нам понравилась, что мы не только не мешали им нашими выстрелами, но даже помогали, беспрестанно потрясая деревья, покрытые саранчой, и тем доставляя им случай к новой ловле. Вероятно, саранча знает, какого врага имеет она в лице соколов, потому что все насекомые тотчас же разлетаются врозь, как только одна из этих птиц внезапно влетает в середину их.

Вблизи опустошенной полосы леса лежит окаймленная деревьями и штамбовыми мимозами фула. Она, усеянная болотными и водяными птицами, вьющимися растениями и водяными лилиями, представляет волшебную картину:

В лесу я водам тихим рад,

Что, скрытые в тенистых чашах,

Полудня золотом блестят

В оправе тростников шумящих.

Со дна, куда свой жаркий взор,

Как стрелы, солнце лик вонзает,

В ответ подводных трав ковер

Цветы и листья посылает.

На стебельках, что гибче змей.

Качают волны цвет лилейный,

Что как игрушка тех зыбей,

Лишь прянет ветер тиховейный.

Глубок стеблей подводных мрак,

Там рыб прохладное жилище;

Но цапля, их исконный враг,

Найдет их там птенцам на пищу.

Орла заслышав хриплый зов,

Слетает цапля торопливо;

А он схватить ее готов,

Чертит спирали горделиво.

Что, кроме цапель, соколов и орлов, водяных лилий и покрывающих своими великолепными цветами всякое сухое место вьющихся растений, могла скрывать в своих недрах фула, осталось для меня тайной, открыть которую помешала мне моя лихорадка. Вследствие этого и охота наша не имела особенного успеха, как и ночной поход на хищных зверей.

3 декабря увидели мы первого гиппопотама. Днем он возился в реке и постоянно был окружен своими детенышами, с которыми, по-видимому, забавлялся. Далее добрались мы до более глубоких и больших следов, которые он оставил во время ночных переходов по лугам.

Теперь мы недалеко от лежащего в степи города Муселлемие. Он находится на расстоянии одной мили от реки, ведет довольно обширную торговлю и служит центральной станцией для отправляющихся в Абиссинию купцов. Дня два спустя остановились мы в главном городке этой области — Волед-Мединэ, где в то время стояли два батальона негритянского войска. Весь городок большею частью состоит из глиняных бараков — танака, между которыми кое-где попадается еще токуль. Прежде известны были только эти последние жилища, до тех пор пока Муса-бей, временный правитель провинции Хартума, не велел вследствие часто случавшихся пожаров выжечь весь город и не принудил жителей выстраивать танаки. Этот жестокий способ предупреждения пожаров не достиг своей цели, потому что жители и теперь часто так много заготовляют соломы для корма верблюдов, что этим точно так же способствуют пожарам, как бывало и прежде.

Вечером мы получили приглашение на ужин к Саид-Гашему, первому писарю негритянского полка, и встретили у этого богача нашего хартумского знакомого военного инспектора Али-бея, который сообщил нам, что предпринимает такое же путешествие, как и мы. Хозяин задал нам большой пир.

Тишендорф в первый раз ночью услышал рев льва в лесу на противоположном берегу, а другое четвероногое животное, вероятно, гиена, вынудила его поспешно возвратиться к судну.

От Волед-Мединэ Голубой Нил поворачивает к востоку, но вскоре опять возвращается к западу и к своему первоначальному направлению с юга на север. Вследствие этого изгиба образовался полуостров, названный туземцами Джзирст-Эльфиль — Слоновый остров. Лет десять назад в пространных лесах полуострова, вероятно, часто встречались целые стада слонов; но мы приметили там только обезьян и птиц. В кустах висели замечательные летучие мыши (Megaderma frons), из которых мы убили несколько штук. Цвет животного темный, зелено-оливковый; перепонки крыльев похожи на пропитанную маслом бумагу. К одной убитой нами самке прицепился полувзрослый детеныш, который и после смерти матери не выпускал ее соска. Он уже мог летать. Я полагаю, что ночью мать и детеныш летали порознь и только днем соединялись вместе.

На одной равнине, поросшей высокой колючей и в высшей степени пахучей травой — более точного определения я, как не ботаник, дать не могу, — убил я старого самца аравийской дрофы, называемой здесь хубара (Otis arabs L.). Королевские журавли, серые и журавли-красавки попадались часто, но были очень робки.

15 декабря. Теперь мы приблизились к городу Сеннару. Из большой деревни Вади-Абах, в которой мы вчера закупили съестные припасы, мы уже видели горные хребты, поднимающиеся из равнины на несколько миль южнее старого города Фунги. Река до того извилиста, что мы могли пользоваться северным ветром только на небольшие пространства, остальное же время должны были плыть на веслах. Мы, однако, не теряли времени при