Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

Ему кажется, как будто бы они должны принести ему поклоны с его далекой дорогой родины. А как осваиваются они, какими доверчивыми становятся на чужой стороне! Орел, который дома выбирает для себя самую высокую сосну или дуб, скоро довольствуется для своего ночлега тоненькой пальмой или высоким сикомором; грачи кажутся на египетских полях так же дома, как бы у себя на родине; пеночки так же ловко скользят между колючими мимозами и густыми деревьями, как дома между изгородями боярышниковых и можжевеловых кустов. Какое дело стенной ласточке до черных жителей городов? Как у старинного немецкого монастыря или церковной башни, так вьется она и у арабских мечетей и минаретов. Чеканы громоздятся в царстве камней необозримой степи; коньки весело селятся в египетском болоте; некоторые породы жаворонков бродят по нубийским полям; водяные птицы плещутся и кувыркаются во всех каналах и притоках Нила.

Но все же это не настоящая жизнь. Птицы знают, что они на чужбине. Все время своего перелета они держатся большими стаями; многие виды линяют и все молчат, ни одна птица не поет здесь своих песен. Ни одна из перелетных птиц не устроит себе на чужбине другого очага, ни одна не совьет гнезда, ни одна не снесет яйца.

С нетерпением, как кажется, ожидают они времени возвращения домой. Веселыми становятся они, когда время это приближается. Их оживляет как бы новая жизнь. Чувство ли это любви, так сильно овладевающее ими, или радость скорого возвращения охватывает их? Я не знаю этого. Но, вероятно, они узнали, что весна на их родине близко, что пришло время возвращения; чем иначе можно было бы объяснить их необыкновенную радость?

Веселый скворец блестит своими перьями на февральском солнце Египта, вспархивает на спину буйвола и поет на ней «свою родную песенку»; жаворонок весело вьется под небесами и поет; перепел в густом пшеничном поле повторяет свое звонкое «пикпервик». Когда же солнце еще выше восходит к северу, то милое пение прекращается; певуны улетели, спеша в свое отечество. Пшеница Египта склоняет под серпом свои тяжелые колосья, но перепел не останавливается более в этих лесах стеблей, он уже давно улетел на милую родину. Тише и уединеннее становится на юге. Одна за другой улетают отсюда наши птицы; остаются одни туземные, вьют себе гнезда и несутся. Когда птенцы их подрастут, тогда все северные гости покинут их. Только через несколько месяцев снова появляются эти стаи, снова начинается перелет, беглецы прибывают снова, и мы с тоской следим за ними.

Чрез эфирные пределы

Быстр, уверен птиц полет,

В солнечные страны Юга

Путь далекий их ведет.

Вновь, сверкая опереньем,

Вы хотите улететь?

Дайте ж мне вы ваши крылья,

Чтобы вслед я мог поспеть!

Охота в тропических лесах Голубой реки

К манящей и заветной цели

Стремится смело юный дух;

Скорбь, радость, что над ним довлели,

Забвенью преданы все вдруг.

К опасностям лесов суровым

И к жизни меж зверями он

Отныне должен быть готовым,

Как муж разумный снаряжен.

Но в шелестах ветвей склоненных

Дух леса ласково шумит,

Что страннику из кущ зеленых

Про доблесть тихо говорит.

В дали туманной исчезают

Боль, счастье, что вкусил он встарь:

Своей судьбы теперь он царь!

Он всею грудью ощущает,

Как чаша жизни веселит,

Как сердце молодо стучит,

Как тесен мир, где жил он годы,

И как бескрайна ширь Природы!

Следующие странички содержат в себе отрывки из моего дневника во время нашего путешествия в Россерес. Я постараюсь выбрать из них самое интересное; дневник мой наполнен названиями птиц, наблюдениями из жизни животных и другими заметками, из которых я уже сообщил некоторые в прежних отрывках. Теперь я по мере возможности ограничусь описанием нашей жизни и только изредка при случае брошу взгляд в прибрежный лес.

23 ноября, в обычное время отъезда, т. е. в аасср, оставили мы Хартум на хорошо снаряженном судне. Общество наше состояло из 13 человек: доктора Фирталера, моей особы, как организатора экспедиции, нашего служителя немца, Али-ара, повара, охотника Томбольдо, работников Мухаммеда и Муклэ, проводника и четырех матросов. Утром меня трясла ужасная лихорадка, тем не менее я настоял на отъезде, надеясь, что в лесах, при постоянном движении и деятельности, я могу скорее выздороветь, чем оставаясь дольше в Хартуме. Диван паши приветствовали мы развевающимся флагом и тремя выстрелами; на них нам тотчас же ответили. Затем, пользуясь благоприятным ветром, мы быстро стали подыматься вверх по течению реки.

Утро и вечер, невзирая ни на какие препятствия, мы должны были посвящать охоте. Она доставляла нам столько добычи, что все остальное время дня мы были очень заняты. Я и теперь с удовольствием вспоминаю об этом самом приятном из моих путешествий. Мы жили славной охотничьей жизнью, никакая неприятность не омрачала нашего благополучного путешествия; не было недостатка ни в добыче, ни в занятиях, ни в беседе; охотничьи забавы сменялись охотничьими приключениями. Вой гиен в нашем путешествии сделался для нас обычным звуком, рев пантеры, ворчание гиппопотама утратили для нас свой ужас, и только

Могучий, грозный львиный рев

Из гор донесся в глубь лесов

И в тишине ночной там прокатился…

Когда царь лесов уже чересчур близко приближался к нам, волосы невольно становились дыбом. Но вместо того чтобы забегать вперед, я сделаю лучше точную выписку более интересных мест из моего дневника на пользу и в назидание моим читателям.

27 ноября утром охотились мы в почти непроходимом, девственном лесу, около деревни Камлин. Некоторые арабы обратили наше внимание на след одного эсседа (льва) и рассказывали про него, что он три дня назад задрал двух ослов и частью съел их, чем так напугал обитателей некоторых хижин на правом берегу, что они, оставив все свое имущество, перебежали на другой берег.

При ближайшем исследовании узнаем мы, однако, что попали на след леопарда. Мы утешаем арабов, уверяя, что непременно нападем на этого зверя, в благодарность за что один из них вывел нас на свет Божий из совершенно