Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

Переехав 18 января очень незначительный, но тем не менее очень страшный для нашего трусливого экипажа шеллаль, мы достигли 21 января дождевого пруда, но пробыли в нем всего несколько часов, потому что наш проводник обещал нам провести нас к другому пруду, который он называл даже биркетом — озером. Мы добрались туда дня через два и нашли еще наполненную водою фулу, настолько большую, что она действительно заслуживала название биркета. Она лежала на расстоянии не более восьми минут от берега реки и служила в описываемое время убежищем нескольким гиппопотамам с их детенышами. Быть может, они и родились тут; по крайней мере мне казалось, что биркет был очень удобен для спокойного и тихого пребывания этих животных. Вокруг них лежали плодородные поля, с которых они без всякого затруднения могли добывать себе пищу.

Мы нашли здесь кроме известных уже нам птиц еще и змеиную птицу Северо-Восточной Африки (Plotus le vaillanti) в порядочном количестве, но ее легче было наблюдать, нежели убить. Прежде чем можно было в нее выстрелить, надо было по грудь погрузиться в воду, и тогда еще благодаря только счастливому случаю дробь попадала в ее тонкую змееподобную шею, которая одна торчала из воды. Несмотря на все затруднения, сопряженные с этой охотой, мы все-таки три штуки убили, многих других поранили. Раненые не дались нам в руки благодаря своему необыкновенному искусству в плавании, но и четвертая, убитая Томбольдо, также пропала.

Нубиец только что хотел было притащить к себе плавающую по воде мертвую птицу, как вдруг работающий на берегу араб закричал ему, умоляя, чтобы он «во имя милосердия Божия» поспешил на берег, потому что за ним плыл гиппопотам. Томбольдо оглядывается и видит, что яростно фыркающий зверь быстрыми прыжками приближается к нему; он уже почти на твердой почве и вот-вот настигнет его, но тут Томбольдо пустился бежать, и действительно ему посчастливилось достигнуть леса раньше, чем его страшный враг покинул биркет. Чудовище преследовало его до самого берега, и только в лесу охотник почувствовал себя в безопасности, потому что ружье его, заряженное дробью, не заслуживает даже названия оружия против такого зверя. Нет сомнения, что, попадись он только животному, приведенному в ярость выстрелами, застревавшими в его шкуре, оно растерзало бы моего славного охотника, тем более что, как известно, гиппопотам, ослепленный яростью, бросается на предмет даже совершенно безвредный с намерением уничтожить его. Таким образом, как рассказывает Рюппель, гиппопотам убил четырех быков, привязанных к колодезному колесу, совершенно непонятно за что.

«Ааус биллахи мин эль шейтан я рабби, аллах женарл эль аэссинт — ву эль раттас рах!» (Оборони меня, о Боже, от дьявола! Господь, прокляни этих гиппопотамов! — И мой славный нырок пропал!) — сердито сказал мне Томбольдо. И тут начал он неотступно просить меня послать этим малайнам, т. е. проклятым, побольше пуль в их шкуру. Неудивительно, что гиппопотамы оттого все более свирепели. При нашем прибытии они были довольно спокойны, но на другой день стало опасным спускаться в воду.

После двухдневной остановки мы поехали дальше. Служители обратили наше внимание на появляющиеся здесь эбеновые, или черные, деревья — «саджер-эль-бабанус». На Белом Ниле попадаются они несколько севернее. Те черные дерева, которые видал я, имели скорее вид кустарника, нежели дерева, и редко были выше 30 футов. Дерево бабануса не особенно замечательно, но все-таки годно к употреблению; здесь же оно сгнивает и высыхает без всякой пользы.

27 января. Около полудня прибыли мы к довольно большому лагерю арабов баггара. Они вчера только перебрались сюда с противоположного берега и расположили свои воздушные палатки под тенистыми мимозами на правом берегу реки. Вскоре после нашего прибытия несколько человек подошли к нашему судну и рассматривали разложенные на соломенной рогоже чучела птиц. Вскоре к ним присоединились еще некоторые и, между прочим, женщины, так что немного спустя около нас собралась половина всего населения палаток.

Женщины разукрасили себе ожерельями из янтаря, отдельные куски которого часто были полдюйма в диаметре, из кораллов и стеклянных бус голову, шею, руки и волосы. Некоторые же из них вплели себе в волосы толстые медные кольца или носили их продетыми в носу; но одна из этих красавиц перещеголяла их всех: она носила в волосах совершенно необыкновенный убор — от 12 до 15 медных наперстков и закидывала иногда свою голову с чисто европейской претензией нравиться, для того чтобы производить весьма жалкий и прозаический звон наперстками.

Девушки и женщины были прикрыты только платком, обнимавшим их бедра, остальное же тело было совершенно обнажено. Они все без исключения были безукоризненно хорошо сложены и выказывали зубы такой необыкновенной чистоты и правильности, что не одна европеянка позавидовала бы им. Столь же красивы, как и зубы, были черные глаза красавиц, а у молодых полная и действительно пластично сложенная грудь. Одежда невольниц и маленьких девочек состояла из короткого передничка; мальчики ходили совершенно голые.

Мне было приятно разговаривать с этими детьми природы. Точные изображения Библии воспроизводятся ими во всей их чистоте, но нимб, в котором представляется ребенку пасущий овец Иаков или черпающая воду Ревекка, к сожалению, исчез. И теперь, как прежде, можно видеть пастуха, стоящего с посохом или копьем у своего стада; и теперь, как прежде, подходит к реке девушка со старинными сохранившимися сосудами почерпнуть воды; и теперь, может быть, так же завертывается она в складки своей одежды, как и несколько тысяч лет назад, но все это может казаться библейским только издали. Если подойти поближе, вся эта патриархальная картина исчезает в тумане: жирный запах в высшей степени грязной «библейской» одежды чувствительнее для нас, чем это могло быть при чистоте нравов наших праотцев. Фантазия входит в более узкие рамки, несмотря на то что какой-нибудь старец приглашает нас в свою хижину точно такими же словами, какими некогда Авраам приглашал к себе странствующих ангелов.

Прежде всего я показал женщинам бусы. Они понравились им, но были слишком хрупки. Потом подал я им свое зеркало и был вознагражден за него нескончаемыми криками радости. Зеркало переходило из рук в руки, от женщин к мужчинам и от них опять к женщинам и, казалось, служило всем, в особенности женщинам, несказанной забавой. Я получил его обратно только тогда, когда все они по нескольку раз рассмотрели внимательно свои не слишком красивые, а скорее неправильные черты лица. Некоторые красавицы, как это ежедневно полагается, намазали