Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

– политического насилия. Это не было чисто французским толкованием недавнего опыта: к 1945 году многие европейцы пережили три десятилетия военного и политического насилия. Молодые люди по всему континенту привыкли к уровню публичной жестокости в словах и действиях, который шокировал бы их предков в XIX веке. А современная политическая риторика предложила «диалектику», с помощью которой можно приручить призывы к насилию и конфликтам: Эмманюэль Мунье, редактор журнала Esprit и влиятельный представитель христианских левых сил, несомненно, говорил от имени многих в 1949 году, утверждая, что было лицемерием выступать против насилия или классовой борьбы, когда «белое насилие» применялось к жертвам капитализма каждый день.

Но во Франции привлекательность насильственных решений представляла собой нечто большее, чем просто проекцию недавнего опыта. Она также была отголоском более древнего наследия. Обвинения в коллаборационизме, предательстве и измене, требования наказания и начала новой жизни начались не с освобождением. Они повторили почтенную французскую традицию. С 1792 года революционный и контрреволюционный полюса французской общественной жизни демонстрировали и усиливали двойное разделение страны: за и против монархии, за и против революции, за и против Робеспьера, за и против конституций 1830 года и 1848 года, за и против Коммуны. Ни одна другая страна не имела такого длительного и непрерывного опыта биполярной политики, что подчеркивается традиционной историографией национального революционного мифа, прививаемой французским школьникам на протяжении многих десятилетий.

Более того, Франция в большей степени, чем любое другое западное национальное государство, была страной, чья интеллигенция одобряла насилие и даже поклонялась ему как инструменту государственной политики. Жорж Санд пишет о прогулке по Сене в 1835 году с другом, который твердо настаивал на кровавой пролетарской революции: только когда Сена покраснеет от крови, объяснял он, когда Париж сгорит и бедняки займут свое законное место, справедливость и мир восторжествуют. Почти ровно столетие спустя английский эссеист Питер Кеннелл описывал в журнале New Statesman «почти патологическое поклонение насилию, которое, кажется, доминирует над многими французскими писателями».

Когда пожилой политик Радикальной партии Эдуард Эррио, президент Французского Национального собрания до своей смерти в 1957 году (в возрасте 85 лет), заявил во время освобождения, что нормальная политическая жизнь не может быть восстановлена до тех пор, пока «Франция сначала не пройдет через кровавую баню», его речь не показалась французам странной, пусть он и был пузатым провинциальным парламентарием политического центра. Французские читатели и писатели уже давно были знакомы с идеей о том, что исторические перемены и очистительное кровопролитие идут рука об руку. Когда Сартр и его современники настаивали на том, что коммунистическое насилие – форма «пролетарского гуманизма», «акушерка истории», они звучали более традиционно, чем им казалось.

Это знакомство с революционным насилием во французском воображении, вместе с окрашенными в сепию воспоминаниями о старом франко-российском союзе, располагало интеллектуалов во Франции встречать коммунистическую апологетику советской жестокости с явным сочувствием. Диалектика тоже помогала. Комментируя процесс над Сланским для журнала Temps Modernes («Новые времена») Сартра, Марсель Пежу напомнил читателям, что нет ничего плохого в убийстве политических врагов. Неправильным в Праге было то, что «церемония, с которой их убивают [т. е. показательный суд], кажется карикатурой на то, что могло бы быть, если бы это насилие было оправдано с коммунистической точки зрения. В конце концов, обвинения не кажутся с первого взгляда неправдоподобными».

Французские интеллектуалы, посещавшие советский блок, испытывали при виде строящегося коммунизма больший лирический энтузиазм, чем многие другие. Так, поэт-сюрреалист Поль Элюар, обращаясь к (несомненно, ошеломленной) публике в Бухаресте в октябре 1948 года, говорит: «Я родом из страны, где никто больше не смеется, где никто не поет. Франция находится в тени. Но вы открыли для себя солнечный свет Счастья». Или в подконтрольной Советскому Союзу Венгрии в следующем году: «Народу достаточно стать хозяином на своей земле, и через несколько лет Счастье станет высшим законом, а Радость – ежедневным горизонтом».

Элюар был коммунистом, но его взгляды широко разделяли даже многие интеллектуалы и художники, кто никогда не вступал в партию. В 1948 году, после чешского переворота, Симона де Бовуар была уверена, что коммунисты везде на пути к победе. Как писал намного раньше ее современник Поль Низан, революционный философ может быть эффективным только в том случае, если он выберет класс, несущий революцию, а коммунисты были самозваными представителями этого класса. Заинтересованные интеллектуалы были обязаны встать на сторону прогресса и истории, какими бы ни были случайные моральные превратности[235].

Важность коммунистического вопроса для интеллектуалов во Франции была также следствием повсеместного присутствия Французской коммунистической партии (ФКП). Хотя ФКП никогда не была такой большой, как итальянская партия (800 000 членов на пике развития), в первые послевоенные годы выборы для нее прошли еще более успешно, в 1946 году она смогла набрать 28 % голосов. В отличие от итальянцев, ФКП не пришлось столкнуться с единой правоцентристской католической партией. В свою очередь, французская социалистическая партия, благодаря своему долгому межвоенному опыту знакомства с коммунистической тактикой, не присоединилась беспрекословно к коммунистам на ранних этапах холодной войны (хотя меньшинство ее членов хотело этого). Таким образом, ФКП была одновременно более сильной и более изолированной, чем любая другая коммунистическая партия.

Она также питала особенную антипатию к интеллектуалам. В отличие от итальянцев, ФКП всегда возглавляли упрямые и прямолинейные партийные бюрократы, примером которых является бывший шахтер Морис Торез, руководивший партией с 1932 года до своей смерти в 1964 году. Для Сталина самым важным качеством Тореза было то, что, как и на Готвальда в Чехословакии, на него можно было положиться, он делал то, что ему говорили, и не задавал вопросов. Неслучайно, дезертировав из французской армии во время «Странной войны» 1939–1940 годов[236], Торез следующие пять лет провел в Москве. Таким образом, Коммунистическая партия Франции была надежной, хотя и несколько неуклюжей партией-сателлитом, пригодным средством для провозглашения и реализации сталинской линии.

Для послевоенного студенческого поколения, искавшего лидерства, руководства, дисциплины и обещаний действовать вместе с «рабочими», сама жесткость ФКП имела определенную привлекательность, по крайней мере, в течение нескольких лет: так же, как чешские или польские аналоги поначалу вызвали энтузиазм у их ровесников на востоке. Но для более авторитетных французских интеллектуалов рвение, с которым комиссары по культуре ФКП насаждали ортодоксальные взгляды на страницах партийной ежедневной газеты L’Humanité и других газет, ежедневно бросало вызов их прогрессивным убеждениям. Писатели и ученые, присоединившиеся к ФКП, не могли рассчитывать, подобно Витторини в Италии или Группе историков Коммунистической партии в Лондоне, на то, что им будет предоставлена какая-либо свобода действий[237].

По этой причине пристрастия парижской интеллигенции – лучший путеводитель по разломам веры и убеждений в Европе времен холодной войны. В Париже, как нигде больше, интеллектуальные расколы повторяли контуры политических расколов внутри страны и за рубежом. Показательные процессы в Восточной Европе обсуждались в Париже с особой интенсивностью, поскольку многие