Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Так, Т. С. Элиот в своих «Заметках к определению понятия культуры» (1948) утверждал «с некоторой уверенностью, что наш собственный период – это период упадка; что уровень культуры ниже, чем 50 лет назад; и что свидетельства этого упадка заметны во всех сферах человеческой деятельности». Руководствуясь схожими трудностями, Британская радиовещательная корпорация начала свою Третью программу на радио в 1946 году. Она представляла собой благородный, высококультурный продукт, явно предназначенный для поощрения и распространения «качества» и направленный на тех, кого в материковой Европе считали «интеллигенцией». Но ее смесь классической музыки, лекций на актуальные темы и серьезных дискуссий была несомненно английской в том, что старательно избегала спорных или политически чувствительных тем.

Британцы не были безразличны к европейским делам. Европейская политика и риторика регулярно освещались в еженедельных и периодических журналах, и местные читатели могли быть хорошо информированы, если хотели. Британцы также осознавали масштабы травмы, которую только что пережила Европа. Сирил Коннолли в сентябре 1945 года в своем журнале Horizon написал следующее о современном состоянии Европы: «Морально и экономически Европа проиграла войну. Великий шатер европейской цивилизации, в теплом свете которого мы все росли, читали, писали, любили или путешествовали, рухнул; боковые канаты обтрепаны, центральный шест сломан, стулья и столы вдребезги, шатер пуст, розы засохли…»

Но, несмотря на эту озабоченность состоянием континента, британские (и особенно английские) комментаторы стояли несколько в стороне, как если бы проблемы Европы и Британии, хотя и были явно связаны, тем не менее отличались в решающих аспектах. За некоторыми примечательными исключениями[231], британские интеллектуалы не играли влиятельной роли в дебатах материковой части Европы, а наблюдали за ними со стороны. Грубо говоря, остро политические дела в Европе вызывали в Британии только интеллектуальный интерес, в то время как темы интеллектуальных дискуссий на континенте обычно обсуждались лишь академическими кругами Великобритании, если вообще на них обращали внимание.

Ситуация в Италии была почти прямо противоположной. Из всех стран Западной Европы именно Италия наиболее полно испытала на себе бедствия того времени. Двадцать лет страной управлял первый в мире фашистский режим. Она была оккупирована немцами, а затем освобождена западными союзниками в ходе медленной войны на истощение и разрушение, которая длилась почти два года, охватила три четверти страны и привела большую часть территории и ее жителей к нищете. Более того, с сентября 1943 года по апрель 1945 года север Италии переживал потрясения, которые, по сути, можно было назвать полномасштабной гражданской войной.

Будучи членом блока «оси», Италия была объектом подозрений как на Западе, так и на Востоке. До раскола Тито со Сталиным неопределенная граница Италии с Югославией считалась самой нестабильной и потенциально взрывоопасной границей «холодной войны». А непростые отношения страны с ее коммунистическим соседом осложнялись присутствием в Италии крупнейшей коммунистической партии за пределами Советского Союза: 4 350 000 голосов (19 % от общего числа) в 1946 году увеличились до 6 122 000 (23 % от общего числа) в 1953 году. В том же году Итальянская коммунистическая партия могла похвастаться 2 145 000 членов, плативших взносы. Влияние партии на местах еще больше усилилось за счет ее почти полной монополии на власть в некоторых регионах (особенно в Эмилии-Романье, вокруг города Болоньи) и поддержки, на которую она могла рассчитывать со стороны Итальянской социалистической партии[232] Пьетро Ненни и широкой популярности ее деликатного и вдумчивого лидера Пальмиро Тольятти.

По всем этим причинам интеллектуальная жизнь в послевоенной Италии была сильно политизирована и тесно связана с проблемой коммунизма. Подавляющее большинство молодых итальянских интеллектуалов, включая даже некоторых бывших фашистов, сформировалось в тени Бенедетто Кроче. Отличительная для Кроче смесь гегелевского идеализма в философии и либерализма XIX века в политике задала этический ориентир для поколения интеллектуальных антифашистов, но в послевоенных обстоятельствах этого казалось явно недостаточно. Реальный выбор, стоящий перед итальянцами, оказался острой дилеммой: политизированный клерикализм (союз консервативного Ватикана при Пии XII и поддерживаемых США христианских демократов) или же политический марксизм.

У Итальянской коммунистической партии было особое качество, которое отличало ее от других коммунистических партий Востока и Запада. С самого начала ею руководили интеллектуалы. Тольятти, как Антонио Грамши и другие молодые люди, основавшие партию двадцатью годами ранее, был заметно более умным и уважительно относящимся к интеллигенции, чем лидеры большинства других коммунистических партий Европы. Более того, в течение десятилетия после Второй мировой войны партия открыто приветствовала интеллектуалов как членов и союзников и старалась смягчить те элементы в партийной риторике, которые могли их оттолкнуть. Тольятти сознательно приспособил лозунги коммунизма к итальянским интеллектуалам с помощью формулы, придуманной им самим: «наполовину Кроче, наполовину Сталин».

Эта формула имела неслыханный успех. Путь от либерального антифашизма Кроче к политическому марксизму проделали некоторые из самых талантливых молодых лидеров Итальянской коммунистической партии: Джорджо Амендола, Лучио Ломбардо-Радиче, Пьетро Инграо, Карло Кассола и Эмилио Серени. Все они пришли в коммунистическую политику из мира философии и литературы. После 1946 года к ним присоединились мужчины и женщины, разочарованные неспособностью Партии действия воплотить в жизнь цели Сопротивления военного времени. Это означало конец надежд на светскую, радикальную и немарксистскую альтернативу в итальянской общественной жизни. «Стыдливые крочеанцы», как их назвал в то время один писатель.

Представленная как голос прогресса и современности в стране застоя и как лучшая надежда на практические социальные и политические реформы, Итальянская коммунистическая партия собрала вокруг себя единомышленников – ученых и писателей, – которые придали ей и ее политике ауру респектабельности, интеллекта и даже экуменизма[233]. Но с расколом Европы стратегия Тольятти оказалась под растущим давлением. Критика Советов в адрес партии на первом заседании Коминформа в сентябре 1947 года показала решимость Сталина поставить итальянских коммунистов (как и французов) под более жесткий контроль. Их политическая тактика должна была более тесно координироваться Москвой, а их широкий подход к делам культуры должен был уступить бескомпромиссным тезисам Жданова о «двух культурах». Между тем после наглого, но успешного вмешательства Америки в выборы 1948 года в пользу христианских демократов послевоенная политика Тольятти по работе в рамках институтов либеральной демократии стала казаться наивной.

Тольятти мог сомневаться, но у него не было другого выбора, кроме как ужесточить контроль и ввести сталинские нормы. Это спровоцировало публичный протест некоторых партийных интеллектуалов, до сих пор чувствовавших себя вправе разделять политический авторитет партии, в котором не сомневались, и сферу «культуры», где они ценили автономию. Как Витторини, редактор коммунистического журнала о культуре Il Politechnico, напомнил Тольятти в открытом письме в январе 1947 года, что «культура не может быть подчинена политике, кроме как за свой счет и ценой истины».

Тольятти, проведший 1930-е годы в Москве и сыгравший ведущую роль в операциях Коминтерна в Испании в 1937–1938 годах, знал ситуацию лучше.