Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

формировались под влиянием опыта войны, но на этот раз как столкновения несовместимых моральных альтернатив, исключающих всякую возможность компромисса: Добро против Зла, Свобода против Порабощения, Сопротивление против Коллаборационизма. Освобождение от нацистской или фашистской оккупации широко приветствовалось как повод для радикальных политических и социальных перемен; оно виделось как возможность превратить разруху военного времени в революционный запал и начать все сначала. И когда, как мы видели, эта возможность была сочтена упущенной и «нормальная» жизнь восстановлена, обманутые ожидания достаточно легко превратились в цинизм – или же в ультралевые взгляды в мире, вновь разделенном на непримиримые политические лагеря.

Послевоенные европейские интеллектуалы торопились и не терпели компромиссов. Они были молоды. В Первой мировой войне погибло молодое поколение. Но после Второй мировой войны со сцены исчезла в основном более старая, дискредитированная когорта. На ее месте появились писатели, художники, журналисты и политические активисты, слишком молодые, чтобы знать войну 1914–1918 годов, и им не терпелось наверстать годы, потерянные во время Второй мировой. Их политическое образование прошло в эпоху Народных фронтов и антифашистских движений; и они добились общественного признания и влияния, часто через свою деятельность во время войны, в необычно раннем по традиционным европейским стандартам возрасте.

Жан-Полю Сартру было 40 лет, когда война закончилась; Симоне де Бовуар было 37 лет; Альберу Камю, самому влиятельному из этих французских деятелей, всего 32 года. Из старшего поколения только Франсуа Мориак (род. в 1885 году) мог сравниться с ними по влиянию, именно потому, что он не был запятнан никаким вишистским прошлым. Из более раннего поколения итальянских общественных деятелей в Италии остался только неаполитанский философ Бенедетто Кроче (род. в 1866 году). В постфашистской Италии Иньяцио Силоне, родившийся в 1900 году, был одним из наиболее влиятельных интеллектуальных деятелей; писателю и политическому обозревателю Альберто Моравиа было 38 лет, редактор-коммунист и писатель Элио Витторини – на год моложе. В Германии симпатии к нацистам и война привели к самым тяжелым потерям среди общественных интеллектуалов и писателей. Генриху Бёллю – наиболее талантливому из сознательного нового поколения писателей, которые объединились через два года после поражения Гитлера, чтобы сформировать «Группу 47», – на момент окончания войны было всего 28 лет.

В Восточной Европе, где интеллектуальная элита довоенных лет была запятнана ультраконсерватизмом, мистическим национализмом или чем похуже, социальный взлет молодежи был еще заметнее. Чеслав Милош опубликовал свое влиятельное эссе «Порабощенный разум» в 1951 году, в возрасте 40 лет, и уже находясь в политической ссылке. И такая ситуация не воспринималась как что-то необычное. Ежи Анджеевский (предстает в книге Милоша в далеко не лестном свете) опубликовал «Пепел и алмаз», свой знаменитый роман о послевоенной Польше, когда ему было за тридцать. Тадеуш Боровский, родившийся в 1922 году, выпустил свои мемуары об Освенциме «Прощание с Марией» в возрасте около 25 лет.

Лидерами восточноевропейских коммунистических партий, как правило, были люди немного старше, пережившие межвоенные годы в заключении по политическим статьям или в московской эмиграции, или и там, и там. Но чуть ниже их находился слой очень молодых мужчин и женщин, чья идеалистическая приверженность к переворотам, поддержанным Советским Союзом, сыграла важную роль в их успехе. В Венгрии Гезе Лошонци, ставшему жертвой советских репрессий после венгерского восстания 1956 года, не было и тридцати лет, когда он и сотни ему подобных задумали привести к власти Венгерскую коммунистическую партию. Мужу Хеды Ковали, Рудольфу Марголиусу, одному из обвиняемых по делу Сланского в декабре 1952 года, было 35 лет, когда его назначили министром коммунистического правительства Чехословакии. Артур Лондон, другой обвиняемый по этому делу, был еще моложе: ему было 33 года, когда коммунисты захватили власть. Лондон получил политическое образование во французском Сопротивлении. Как и многие члены коммунистического подполья, он научился выполнять политические и военные обязанности в очень молодом возрасте.

Юношеский энтузиазм по поводу коммунистического будущего широко распространился среди интеллектуалов среднего класса, как на Востоке, так и на Западе. И он сопровождался характерным комплексом неполноценности по отношению к пролетариату, рабочему классу. В первые послевоенные годы квалифицированные рабочие физического труда пользовались большим спросом, что резко контрастировало с годами Великой депрессии, которые еще были свежи в коллективной памяти. Требовалось добывать уголь; дороги, железные пути, здания, линии электропередачи подлежали ремонту или реконструкции; нужно было изготавливать инструменты и затем применять их для производства других товаров. Для всех этих задач не хватало квалифицированной рабочей силы; как мы видели, молодые, трудоспособные мужчины в лагерях для перемещенных лиц не имели особых трудностей с поиском работы и убежища, в отличие от женщин с семьями или «интеллектуалов» любого рода.

Одним из следствий этого стало всеобщее превознесение промышленного труда и рабочих – отдельное политическое преимущество для партий, претендующих на то, чтобы их представлять. Образованные представители левых взглядов из среднего класса, стесняясь своего социального положения, стремились ослабить душевный дискомфорт обращением к коммунизму. Но даже если они не заходили так далеко, чтобы вступить в партию, многие художники и писатели во Франции и Италии явно «пали ниц перед пролетариатом» (Артур Кестлер) и возвысили «революционный рабочий класс» (обычно представляемый в довольно соцреалистическом/фашистском ключе как суровый, мужественный и мускулистый) до почти культового статуса.

Хотя это явление носило общеевропейский характер и выходило за рамки коммунистической политики (самым известным интеллектуальным представителем «рабочего культа» в Европе был Жан-Поль Сартр, который никогда не вступал во Французскую коммунистическую партию), именно в Восточной Европе такие настроения имели реальные последствия. Студенты, преподаватели, писатели и художники из Великобритании, Франции, Германии и других стран стекались в Югославию (до раскола), чтобы голыми руками помогать восстанавливать железные дороги. В августе 1947 года Итало Кальвино с энтузиазмом писал о молодых добровольцах из Италии, которые аналогичным образом работали в Чехословакии. Преданность новому началу, поклонение реальному или воображаемому сообществу рабочих, а также восхищение Советами (и их всепобеждающей Красной армией) отделили молодое послевоенное поколение от его социальных корней и национального прошлого.

Решение стать коммунистом (или «марксистом», что в обстоятельствах того времени означало то же самое) принималось, как правило, в молодом возрасте. Людек Пахман, чех: «Я стал марксистом в 1943 году. Мне было 19 лет, и мысль о том, что я внезапно все понял и смог все объяснить, очаровала меня, как и мысль о том, что я буду маршировать с пролетариями всего мира, сначала против Гитлера, а затем против международной буржуазии». Даже те, кто, как Чеслав Милош, не так очаровался коммунистическими догмами, однозначно приветствовали социальные реформы коммунизма: «Я был рад видеть, что полуфеодальная структура Польши окончательно разрушена, университеты открыты для молодых рабочих и крестьян, проведена аграрная реформа, и страна, наконец, встала на путь индустриализации». Как заметил Милован Джилас, вспоминая собственный опыт, когда он был близким помощником Тито: «Тоталитаризм с самого начала – это энтузиазм и убежденность; лишь позднее он становится организацией, авторитетом, карьеризмом».

Коммунистические партии поначалу