Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

уязвимы для обвинений в том, что они контактировали с западными агентами или слишком тесно сотрудничали с некоммунистическими участниками Сопротивления. Йозефу Франку, чешскому коммунисту, пережившему заключение в Бухенвальде, на процессе Сланского было предъявлено обвинение в использовании времени, проведенного в лагере, для подозрительных знакомств с «классовыми врагами».

Единственными коммунистами, которые не попадали в сферу обычных опасений Сталина, оказались те, кто провел долгое время в Москве под пристальным вниманием Кремля. На них можно было рассчитывать вдвойне: проведя много лет на виду у советских властей, они имели мало контактов за рубежом или не имели их вовсе. И если они пережили чистки 1930-х годов (в ходе которых ликвидировали большую часть изгнанного руководства польских, югославских и других коммунистических партий), можно было рассчитывать, что они безоговорочно подчинятся советскому диктатору. С другой стороны, «национальные» коммунисты, мужчины и женщины, оставшиеся на родной земле, считались ненадежными. Обычно они имели «более героический» послужной список во внутреннем Сопротивлении, чем их московские собратья, вернувшиеся после войны благодаря Красной армии, и, следовательно, бо́льшую популярность на местах. И они были склонны формировать собственные взгляды на местный или национальный «путь к социализму».

Поэтому «национальные» коммунисты почти всегда становились главными жертвами послевоенных показательных процессов. Так, Райк был «национальным» коммунистом, а Ракоши и Герё – лидеры Венгерской партии, которые руководили процессом над ним, – «москвичами» (хотя Герё также побывал в Испании). В остальном они мало чем отличались. В Чехословакии люди, организовавшие словацкое национальное восстание против нацистов (включая Сланского), были готовыми жертвами советских подозрений. Сталину не нравилось делить славу освобождения Чехословакии. Кремль предпочитал надежных, негероических и лишенных воображения «москвичей», которых он знал, таких, как Клемент Готвальд.

Трайчо Костов возглавлял болгарских коммунистических партизан во время войны до своего ареста. После войны он стал правой рукой Георгия Димитрова, только что вернувшегося из Москвы, но в 1949 году его послужной список обернулся против него. В Польше Гомулка вместе с Марианом Спыхальским организовали вооруженное сопротивление нацистам. После войны Сталин отдавал предпочтение Беруту и другим полякам, проживавшим в Москве. Спыхальского и Гомулку позже арестовали, и, как мы видели, они чудом избежали участия в показательном процессе.

Были исключения. В Румынии один «национальный» коммунист Деж спровоцировал падение другого «национального» коммуниста Пэтрэшкану, а также закат карьеры безупречной «москвички» и сталинистки Анны Паукер. И даже Костов провел начало 1930-х годов в Москве, в балканском бюро Коминтерна. Он также был закоренелым критиком Тито (хотя и по собственным причинам: Костов видел в Тито наследника сербских территориальных амбиций в ущерб Болгарии). Однако это не спасло его, а лишь усугубило его преступление: Сталину требовалось не согласие или компромисс, а только неукоснительное повиновение.

Наконец, при выборе жертв суда и предъявлении им обвинений присутствовал значительный элемент личного сведения счетов и циничного практицизма. Как объяснил Карол Бацилек на Национальной конференции Чешской коммунистической партии 17 декабря 1952 года: «Вопрос о том, кто виновен, а кто невиновен, в конечном итоге будет решаться партией с помощью органов национальной безопасности». В некоторых случаях эти органы фабриковали дела против людей по стечению обстоятельств или поддаваясь фантазии; в других делах они намеренно утверждали противоположное тому, что, как им было известно, произошло на самом деле. Так, двое обвиняемых по делу Сланского были обвинены в завышении для Москвы счетов за чешские товары. Как правило, цены на товары, производимые в государствах-сателлитах, намеренно занижались в интересах Советского Союза; только Москва могла разрешить исключения. Однако «завышение счетов» в чешском деле стало устоявшейся советской практикой, о чем хорошо знали прокуроры: это был способ переправить деньги через Прагу на Запад для использования в разведывательных операциях.

Столь же циничным – и частью кампании личного очернения – оказалось дело против Анны Паукер, которую обвиняли в правом и левом «уклонизме» одновременно: сначала она «критически» относилась к сельской коллективизации, затем заставила крестьян коллективизироваться против их воли. Райка обвинили в роспуске сети Коммунистической партии внутри венгерской полиции в 1947 году; на самом деле он сделал это (накануне выборов 1947 года и с официального одобрения) как прикрытие роспуска гораздо более сильной социал-демократической полицейской организации. Позже он тайно восстановил коммунистическую сеть, сохранив при этом запрет на деятельность других партий. Но его действия, безупречно правоверные в то время, послужили водой для советской мельницы, когда пришло время его отстранить.

Все обвиняемые на крупных показательных процессах были коммунистами. С другими расправлялись без публичного суда или вообще без какого-либо судебного процесса. Но подавляющее большинство жертв Сталина в Советском Союзе и странах-сателлитах, конечно, вовсе не были коммунистами. В Чехословакии в 1948–1954 годах коммунисты составляли лишь одну десятую процента приговоренных к тюремному заключению или трудовым лагерям, 5 % приговоренных к смертной казни. В ГДР 8 февраля 1950 года было создано Штази[216], задачей которого стало наблюдение и контроль не только за коммунистами, но и за всем обществом. Сталин обычно с подозрением относился не только к коммунистам, имеющим контакты или опыт работы на Западе, но и ко всем, кто жил за пределами советского блока.

Поэтому само собой разумеется, что практически все население Восточной Европы попало в те годы под подозрение Кремля. Не то чтобы послевоенные репрессии в Советском Союзе проходили менее масштабно: как некоторые считали, что подверженность русских западному влиянию в 1813–1815 годах проложила путь к восстанию декабристов 1825 года, так и Сталин в свою эпоху опасался распространения вольнодумства и протестов в результате контактов времен войны. Таким образом, объектом недоверия становился любой советский гражданин или солдат, переживший нацистскую оккупацию или тюремное заключение. Когда в 1949 году Президиум Верховного Совета принял закон, наказывающий солдат, совершивших изнасилование, тюремным заключением на срок от 10 до 15 лет, *********** ******* ******* ***** *********** ******** ********* **** ********** ****** *****[217]. Настоящим мотивом было создание механизма, с помощью которого можно было бы произвольно наказывать вернувшихся советских солдат.

Масштаб расправ над гражданами СССР и Восточной Европы в десятилетие после Второй мировой войны был огромным, а за пределами самого Советского Союза – совершенно невиданным. Суды представали лишь видимой вершиной архипелага репрессий: тюрьмы, ссылки, принудительные трудовые батальоны. В 1952 году, в разгар второго сталинского террора, 1,7 миллиона заключенных содержались в советских трудовых лагерях, еще 800 000 – в трудовых колониях и 2 753 000 – в «спецпоселениях». «Обычный» приговор в ГУЛАГе составлял 25 лет, за которыми часто следовали (для выживших) ссылка в Сибирь или Среднюю Азию. В Болгарии среди чуть менее чем полумиллиона промышленных рабочих двое из каждых девяти работали принудительно.

По оценкам, в Чехословакии в начале 1950-х годов при 13-миллионном населении насчитывалось 100 000 политических заключенных, и эта цифра не включает в себя многие десятки тысяч подневольных рабочих на шахтах страны. Другой формой наказания стали «административные ликвидации», когда мужчин и женщин, исчезнувших в тюрьме, тихо расстреливали без огласки и суда. Семья жертвы могла узнать