Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

через год или больше, что он или она «исчезли». Три месяца спустя человека официально признавали мертвым, хотя и без дальнейшего официального признания или подтверждения. В разгар террора в Чехословакии ежедневно в местной прессе появлялось от тридцати до сорока таких объявлений. Так исчезли десятки тысяч человек; еще многие сотни тысяч лишились льгот, квартир, работы[218].

В Венгрии в 1948–1953 годах около одного миллиона человек (при общей численности населения менее десяти миллионов) подверглись аресту, судебному преследованию, тюремному заключению или депортации. Непосредственно пострадала каждая третья венгерская семья. Родственники поплатились соразмерно. Фрици Лебл, жену одного из «сообщников Сланского», год держали в тюрьме в Рузине, недалеко от Праги, где ее допрашивали русские, которые называли ее «вонючей жидовской проституткой». После освобождения ее сослали на фабрику в Северной Богемии. Жены заключенных и депортированных лишались работы, квартир и личных вещей. В лучшем случае, если им везло, о них потом забывали, как о Жозефине Лангер, чей муж Оскар Лангер, свидетель на суде над Сланским, был позже приговорен на тайном процессе к 22 годам тюремного заключения. Она и ее дочери прожили шесть лет в подвале.

Румыния стала ареной, пожалуй, самых жестоких преследований, и уж точно самых продолжительных. Здесь насчитывалось более миллиона заключенных в тюрьмах, трудовых лагерях и на Дунайско-Черноморском канале, из которых десятки тысяч умерли; в это число не входят депортированные в Советский Союз. Румыния отличалась суровостью тюремных условий и различных «экспериментальных» тюрем. В частности, в Питешти три года, с декабря 1949 года по конец 1952 года, заключенных поощряли «перевоспитывать» друг друга посредством физических и психологических пыток. Большинство жертв были студентами, «сионистами» и политическими заключенными-некоммунистами.

Коммунистическое государство постоянно находилось в состоянии необъявленной войны против собственных граждан. Как и Ленин, Сталин понимал необходимость врагов, и в логике сталинского государства оно постоянно мобилизовалось против своих недругов – внешних, но прежде всего внутренних. По словам Стефана Раиса, министра юстиции Чехословакии, выступавшего на конференции чехословацких адвокатов 11 июня 1952 года:

«[адвокат] должен… опираться на самую зрелую, единственно правильную и правдивую науку в мире, на советскую юридическую науку, и всесторонне использовать опыт советской юридической практики… Неизбежной необходимостью нашего времени является все усиливающаяся классовая борьба».

Военный словарь, столь любимый в коммунистической риторике, поддерживал это конфликтное состояние. Военных метафор в нем содержалось предостаточно: классовый конфликт требовал союзов, связи с массами, маневров, лобовых атак. Утверждение Сталина о том, что классовая борьба обострилась по мере приближения к социализму, было призвано объяснить тот любопытный факт, что, хотя выборы повсюду показали 99-процентную поддержку партии, ее враги тем не менее множились, битву приходилось вести со все более твердой решимостью, а история СССР должна была быть тщательно воспроизводена во всем советском блоке.

Главными врагами объявлялись крестьяне и буржуазия. Но на практике самой легкой мишенью зачастую оказывались интеллектуалы, *** ***** ********[219]. Ядовитые атаки Андрея Жданова на Анну Ахматову – «Не то монахиня, не то блудница, а вернее, блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой, Ахматовская поэзия совершенно далека от народа»[220] – перекликаются с большинством традиционных сталинистских антиинтеллектуальных обвинений: религия, проституция, отчуждение от масс. Если бы Ахматова была еврейкой, как и большая часть центральноевропейской интеллигенции, карикатура была бы полной.

Политические репрессии, цензура и даже диктатура, конечно же, были известны в восточной половине Европы и до прихода сталинизма. Однако среди тех, кто имел возможность сравнивать, существовало всеобщее согласие: следователи и тюрьмы межвоенной Венгрии, Польши или Румынии нравились им гораздо больше, чем в «народных демократиях». Инструменты контроля и террора, с помощью которых действовало коммунистическое государство после 1947 года, были усовершенствованы людьми Сталина, но по большей части их и не требовалось было импортировать с Востока; они уже существовали. Не случайно тюрьма Питешти создавалась и управлялась для коммунистической Секуритате[221] неким Евгением Цуркану, который в раннем возрасте был студенческим активистом Железной гвардии, румынского межвоенного фашистского движения, в Университете Ясс[222].

Однако отличие партийного государства коммунистов от авторитарных предшественников заключалось не столько в большей эффективности его репрессивного аппарата; скорее, власть и ресурсы теперь были монополизированы и ими злоупотребляли почти исключительно в интересах иностранной державы. ********* ********* ****** ******** ********** ********* ************** *********** *********** ******* ************ ********* ********* ******** ****** *********** ****** **** ******* ********* ********* ******** ************* *** ********** ********** ******* *** *** ***** ********[223]. Этот процесс и его последствия – «советизация» и «русификация» всего в Восточной Европе, от производственных процессов до ученых званий, – рано или поздно подавляли лояльность у всех, кроме самых заядлых сталинистов.

Вдобавок это затуманивало воспоминания многих людей об их первоначальной двойственности перед лицом коммунистической трансформации. В последующие годы легко забылось, что антисемитский и зачастую ксенофобский тон сталинской общественной речи нашел сочувствующую аудиторию в большей части Восточной Европы, как и в самом Советском Союзе. Экономический национализм также имел крепкие местные корни, поэтому экспроприация, национализация, контроль и государственное регулирование труда не были чем-то новым. В Чехословакии, например, в соответствии с двухлетним планом, введенным в 1946 году, непокорных рабочих могли ссылать в трудовые лагеря (хотя верно также и то, что большинство чешских судей в 1946–1948 годах отказывались назначать эти наказания).

Таким образом, на начальных этапах переход Восточной Европы под советский контроль не был таким односторонним и жестоким периодом, как может показаться впоследствии, даже если мы не будем принимать во внимание большие надежды, возлагавшиеся на коммунистическое будущее меньшинством молодых людей в Варшаве или Праге. Но ***** ******* *** ********** ******** ****** ************ ************* ******* ********** *************** ******* *** ************ ******* *****************[224], Сталин вскоре рассеял иллюзии и ожидания в государствах-сателлитах.

Результат навязывания ускоренной версии мрачной экономической истории Советского Союза более развитым странам к западу от него уже упоминался. Единственным ресурсом, на который могли последовательно полагаться коммунистические управленцы, было интенсивное трудоемкое производство на пределе возможностей. Вот почему сталинский террор 1948–1953 годов в Восточной Европе так сильно напоминал советский террор двадцатилетней давности: оба были связаны с политикой принудительной индустриализации. Страны с централизованной плановой экономикой были в реальности весьма эффективными в принудительном извлечении прибавочной стоимости у шахтеров и фабричных рабочих; но это все, что они могли сделать. Сельское хозяйство советского блока все дальше и дальше откатывалось назад. Его сюрреалистическую неэффективность иллюстрируют бюрократы во Фрунзе (ныне Бишкек в Кыргызстане), которые в 1960 году поощряли местных крестьян выполнять свои (произвольные и недостижимые) квоты на поставку масла, скупая запасы в местных магазинах…

Суды и чистки, сопровождаемые потоком клеветы, способствовали деградации остатков публичной сферы в Восточной Европе. Политика и правительство стали синонимами коррупции и произвольных репрессий, практикуемых в собственных интересах продажной кликой, раздираемой подозрениями и страхом. Конечно, в этом регионе такое бывало и прежде. Но