Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Сталина не требуют объяснения: для России и Восточной Европы антисемитизм был типичен сам по себе. Больший интерес представляют цели Сталина при организации этих абсурдных чисток, обвинений, признаний и судебных процессов. Зачем вообще советскому диктатору были нужны суды? Москва имела возможность устранить любого, кого пожелает, в любой точке советского блока посредством «административных процедур». Суды могли показаться контрпродуктивными. Заведомо ложные свидетельства и признания, беспрепятственные нападения на отдельных лиц и социальные категории вряд ли были рассчитаны на то, чтобы убедить иностранных наблюдателей в добросовестности советских судебных процедур.

Но показательные процессы в коммунистическом блоке не были связаны с правосудием. Скорее, они были формой публичного «обучения примером», почтенным коммунистическим институтом (первые подобные процессы в СССР датируются 1928 годом), цель которого заключалась в наглядном выражении структуры власти в советской системе. Они рассказывали публике, кто прав, а кто нет; они возлагали вину за политические неудачи; они вознаграждали за лояльность и раболепство; они даже написали сценарий, утвержденный набор слов для обсуждения общественных дел. После ареста Рудольфа Сланского называли только «шпионом Сланским», и это ритуальное наименование являлось формой политического экзорцизма[214].

Показательные процессы, или трибуналы, выражаясь языком Вышинского в «Советском руководстве по уголовным расследованиям» 1936 года, явно предпринимались для «мобилизации пролетарского общественного мнения». Как кратко резюмировал чехословацкий «Закон об организации судов» от января 1953 года, функция судов заключалась в том, чтобы «воспитывать граждан в преданности и лояльности по отношению к Чехословацкой Республике и т. д.». Роберт Фогелер, обвиняемый на Будапештском процессе в 1948 году, отметил тогда: «Судя по тому, как были написаны наши сценарии, было важнее установить нашу аллегорическую идентичность, чем установить нашу „вину“. Каждый из нас в своих показаниях был обязан „разоблачить“ себя перед прессой и радио Коминформа».

Обвиняемые превратились из предполагаемых политических критиков или оппонентов в кучку беспринципных заговорщиков, преследовавших продажные и предательские цели. Неуклюжесть советского имперского стиля иногда скрывает основную задачу: что можно извлечь из риторики, призванной мобилизовать общественное мнение в столичном Будапеште, твердя об ошибках тех, кто выступал против «борьбы с кулачеством»? Но «общественность» не просили поверить тому, что она слышала; ее просто учили повторять это.

Публичные судебные процессы использовались как способ назначить «козлов отпущения». Если коммунистическая экономическая политика не принесла заранее объявленных успехов, если советская внешняя политика была заблокирована или вынуждена пойти на компромисс, кому-то приходилось взять на себя вину. Чем еще можно было объяснить ошибки непогрешимого Вождя? Кандидатов было много: Сланского повсеместно не любили как внутри, так и за пределами Чехословацкой коммунистической партии. Райк был суровым сталинистским министром внутренних дел. И именно потому, что они проводили непопулярную политику, которая теперь считалась провальной, любые коммунистические лидеры и министры становились потенциальными жертвами. Точно так же, как побежденные генералы в войнах Французской революции часто обвинялись в государственной измене, так и коммунистические министры признавались в саботаже, когда политика, которую они проводили, не приносила плодов (часто в буквальном смысле слова).

У признания было еще одно преимущество, помимо символического использования как пример перекладывания вины, – оно подтверждало коммунистическую доктрину. Во вселенной Сталина не было разногласий, были только ереси; никаких критиков, только враги; никаких ошибок, только преступления. Суды служили для иллюстрации достоинств Сталина и для раскрытия преступлений его врагов. Они также проливают свет на степень паранойи Сталина и культуру подозрительности, окружавшую его. Одна из причин этого – глубоко укоренившаяся тревога по поводу русской и, в более общем плане, «восточной» неполноценности, страх перед западным влиянием и соблазнами западного богатства. На судебном процессе по делу «американских шпионов в Болгарии» в Софии в 1950 году обвиняемым было предъявлено обвинение в пропаганде идеи о том, «что избранные расы живут только на Западе, хотя географически все они произошли с Востока». В обвинительном заключении обвиняемые далее описываются как демонстрирующие «чувство рабской неполноценности», которое западные шпионы успешно использовали.

Таким образом, Запад представлял собой угрозу, которую требовалось изгонять неоднократно. Были, конечно, и западные шпионы: настоящие. В начале 1950-х годов, после развязывания войны в Корее, Вашингтон действительно рассматривал возможность дестабилизации Восточной Европы, а американская разведка предприняла ряд безуспешных попыток проникнуть в советский блок, придав поверхностное правдоподобие признаниям коммунистов, которые якобы работали с ЦРУ или шпионили на британскую секретную службу. И Сталин в последние годы своей жизни, кажется, искренне ожидал войны. Как он объяснил в «интервью» газете «Правда» в феврале 1951 года, конфронтация между капитализмом и коммунизмом была неизбежна, а теперь становится все более вероятной. С 1947 по 1952 год советский блок находился на постоянном военном положении: производство оружия в Чехословакии увеличилось в семь раз в период с 1948 по 1953 год, а в ГДР перебросили больше советских войск и разработали планы создания стратегических бомбардировочных сил.

Аресты, чистки и судебные процессы стали публичным напоминанием о предстоящей конфронтации, оправданием советских военных опасений и стратегией (знакомой по предыдущим десятилетиям) придания ленинистской партии необходимой стройности и подготовки ее к борьбе. Обвинение Райка в 1949 году в том, что он вступил в сговор с США и Великобританией с целью свержения коммунистов, казалось правдоподобным многим коммунистам и их сторонникам на Западе. Даже самые резкие обвинения в адрес Сланского и других опирались на широко признанную истину о том, что Чехословакия имела гораздо больше связей с Западом, чем другие государства блока. Но почему Райк? Почему Сланский? Как выбирались «козлы отпущения»?

В глазах Сталина к любому коммунисту, который провел время на Западе, вне досягаемости Советского Союза, следовало относиться с подозрением, что бы он или она там ни делали. Коммунисты, действовавшие в Испании во время Гражданской войны 30-х годов (многие из них были из Восточной Европы и Германии), первыми попали под подозрение. Так, Ласло Райк служил в Испании (политическим комиссаром «батальона Ракоши»); то же касается Отто Шлинга, обвиненного совместно со Сланским. После победы Франко многие испанские ветераны бежали во Францию, где оказались во французских лагерях для интернированных. После значительная их часть присоединилась к французскому Сопротивлению, где они объединились с немецкими и другими иностранными коммунистами, нашедшими убежище во Франции. Таких мужчин и женщин было достаточно, чтобы Коммунистическая партия Франции организовала из них подразделение коммунистического подполья – Main d’Oeuvre Immigré (MOI)[215]. Выдающиеся послевоенные коммунисты, такие как Артур Лондон (еще один обвиняемый по делу Сланского), установили множество контактов с Западом благодаря своей работе в MOI во время войны, и это тоже вызвало подозрения Сталина и позже обернулось против них.

Еврейскому антифашистскому комитету СССР во время войны было поручено установить контакты с Западом и документировать зверства нацистов – те самые действия, которые позже легли в основу предъявленных им уголовных обвинений. Немецкие коммунисты, такие как Пауль Меркер, который провел годы войны в Мексике; словацкие коммунисты, такие как будущий министр иностранных дел Клементис, работавший в Лондоне; любой, кто остался в оккупированной нацистами Европе, – все были