Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

(неоплачиваемого) повышения официальных норм труда в Германской Демократической Республике. Их навязал непопулярный режим, действовавший (и не в последний раз) гораздо более жестко, чем его советские хозяева в Москве. Последние советовали коммунистическому руководству Восточной Германии принять реформы и разработать компромиссы, чтобы остановить отток квалифицированных рабочих на Запад, но местные власти проигнорировали эти советы. 16 июня около 400 000 рабочих объявили забастовку по всей Восточной Германии, причем самые крупные демонстрации прошли в Берлине.

Как и в случае с протестующими в Пльзене, немецкие рабочие были легко подавлены народной полицией, но не без потерь. Около трехсот человек погибли, когда на улицах появились танки Красной армии. Еще несколько тысяч арестовали, из них 1400 приговорили к длительным тюремным срокам. Двести «зачинщиков» расстреляли. Берлинское восстание стало единственным поводом для открытого словесного несогласия Бертольда Брехта[202] с коммунистическим режимом, который он – хотя и не без некоторой двойственности – поддержал: после восстания 17 июня секретарь Союза писателей распространил на Алее Сталина листовки, в которых можно было прочитать, что народ утратил доверие правительства и может вернуть его только удвоенными усилиями. Не проще ли в этих обстоятельствах правительству распустить народ и выбрать другой?

Разгневанные, недовольные рабочие промышленно развитых западных окраин советской империи не служили коммунизму рекламой, но они вряд ли представляли собой угрозу советской власти – и не случайно восстания в Пльзене и Берлине произошли после смерти Сталина. Во времена Сталина поистине угрожающий вызов исходил, как казалось, изнутри самого коммунистического аппарата. Таковы были реальные последствия югославского раскола, и именно в ответ на «титоизм» Сталин вернулся к прежним методам, обновленным и подстроенным под обстоятельства. С 1948 по 1954 год коммунистический мир пережил второе поколение арестов, чисток и, прежде всего, политических «показательных процессов».

Главным прецедентом облав и процессов тех лет был, конечно, советский террор 1930-х годов. И тогда основными жертвами стали сами коммунисты. Верхушка стремилась очистить Партию от «предателей» и предотвратить другие вызовы политике и личности Генерального секретаря. В 1930-е годы предполагаемым лидером был Лев Троцкий, как и Тито, настоящий коммунистический герой, не подчинявшийся Сталину и имевший собственные взгляды на коммунистическую стратегию и практику. Террор 1930-х годов закрепил и проиллюстрировал неограниченную власть и авторитет Сталина, а чистки послевоенных лет послужили той же цели в Восточной Европе.

Московские процессы 1930-х годов, особенно суд 1938 года над Николаем Бухариным, были оригинальными, театральными новшествами, шоковый эффект которых заключался в ужасающем зрелище революции, пожирающей не только своих детей, но и самих ее архитекторов. Процессы и чистки последующих десятилетий стали бессовестными копиями, намеренно созданными по образцу прошлой советской практики, как будто режимы-сателлиты не заслуживали даже попытки добиться правдоподобия. В конце концов, они завершили собой длинную цепочку судебных чисток.

Помимо послевоенных процессов по обвинениям в государственной измене и политических процессов над политиками-антикоммунистами, коммунистические режимы Восточной Европы использовали суды для наказания и закрытия церквей повсюду, за исключением Польши, где прямой конфликт с католической церковью считался слишком рискованным. В 1949 году лидеров Объединенной протестантской церкви в Болгарии судили за заговор с целью «восстановления капитализма». За год до этого униатскую церковь в Румынии насильно объединили с более податливой новому коммунистическому режиму Румынской православной церковью, следуя давней традиции преследований униатов, восходящей к русским царям XVIII века. Избранных католических священников судили по двум отдельным делам в Праге, обвиняя в шпионаже в пользу Ватикана (и США), с приговорами от десяти лет тюрьмы до пожизненного заключения. К началу 1950-х годов в чехословацких тюрьмах содержалось восемь тысяч монахов и монахинь. Монсеньор Гросс, сменивший находившегося в тюрьме кардинала Миндсенти на посту главы Католической церкви в Венгрии в январе 1949 года, был признан виновным в работе над реставрацией Габсбургов и в совместном заговоре с титоистами с целью вооружения венгерских фашистов.

Сами судебные процессы над коммунистами разделились на две отдельные группы. Первые, начавшиеся в 1948 году и продолжавшиеся до 1950 года, были немедленным ответом на раскол между Тито и Сталиным. В Албании коммунистический министр внутренних дел Кочи Дзодзе предстал перед судом в мае–июне 1949 года, его признали виновным и в следующем месяце повесили. Обвиненный в титоизме Дзодзе отличился тем, что действительно был сторонником Тито и его планов на Балканах, в то время когда они пользовались поддержкой Москвы. В этом отношении его дело выглядело несколько необычным, как и тот факт, что оно велось тайно.

За албанским судом последовал арест, суд и казнь в Болгарии Трайчо Костова, одного из основателей Болгарской коммунистической партии. Костов, сильно пострадавший от рук болгарских правителей в межвоенный период[203], был известным противником Тито и критиком планов последнего поглотить Болгарию и сделать частью Балканской федерации (Тито не любил Костова, и это чувство было взаимным). Но Сталин все равно ему не доверял – Костов неосторожно раскритиковал советско-болгарское экономическое соглашение как неблагоприятное для его страны, – и он был идеальным кандидатом для процесса, призванного проиллюстрировать преступления национализма.

Ему и его «группе» («Предательская шпионско-вредительская группа Трайчо Костова») в декабре 1949 года предъявили обвинение в сотрудничестве с довоенными болгарскими фашистами, шпионаже в пользу британской разведки и сговоре с Тито. Наконец, сдавшись под длительными пытками и подписав «признание» вины, Костов отказался произносить заранее согласованный текст в суде, публично отозвал свои показания следователям и был вынесен из зала суда, объявив себя невиновным. Два дня спустя, 16 декабря 1949 года, Костова повесили, а его «сообщников» приговорили к длительному тюремному заключению – такое решение принял Сталин и его начальник полиции Лаврентий Берия[204] еще до начала суда. Дело Костова было необычно тем, что он стал единственным восточноевропейским коммунистом, кто отказался от своих показаний и заявил о невиновности на открытом судебном заседании. Это вызвало у режима небольшое международное затруднение (суд над Костовым транслировался по радио и широко освещался на Западе), и всех участников тщательно проинструктировали, что подобное никогда не должно повториться. И это больше не повторилось.

Незадолго до казни Костова венгерские коммунисты устроили показательный суд над своим потенциальным «Тито», коммунистическим министром внутренних дел Ласло Райком. Сценарий был тот же, что и в Болгарии – буквально, другими были только имена. Обвинения, подробности, признания – идентичные, что неудивительно, поскольку оба процесса были подготовлены в Москве. Сам Райк не был невинной овечкой; в должности министра внутренних дел от коммунистической партии, он отправил многих в тюрьму и даже хуже. Но в его случае в обвинительном заключении уделили особое внимание его «предательской деятельности» в качестве «агента, финансируемого иностранной державой». Советская оккупация была особенно непопулярной в Венгрии, и Москва не хотела случайно превратить Райка в героя «национального коммунизма».

В действительности такой опасности не существовало. Райк должным образом изложил свой текст, признав, что работал в качестве англо-американского агента над свержением коммунизма в Венгрии, и сообщил суду, что его настоящее имя – Райх