Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

чем Франция, и специализировались на кожевенных изделиях, транспортных средствах, производстве высокотехнологичного оружия и широкого ассортимента предметов роскоши. По уровню промышленной квалификации, производительности, уровню жизни и доле на иностранных рынках Чехословакия до 1938 года была сопоставима с Бельгией и значительно опережала Австрию и Италию.

К 1956 году коммунистическая Чехословакия не только отстала от Австрии, Бельгии и остальной части Западной Европы, но и стала гораздо менее эффективной и более бедной, чем 20 годами ранее. В 1938 году количество автомобилей на душу населения в Чехословакии и Австрии было на одинаковом уровне; к 1960 году соотношение составило 1:3. Даже та продукция, в которой страна все еще имела конкурентное преимущество – особенно производство стрелкового оружия, – больше не приносила чехам никакой выгоды, поскольку они принудительно экспортировали ее исключительно своим советским «хозяевам»[196]. Что касается создания промышленных гигантов, таких как сталелитейный завод им. Готвальда в Остраве, идентичный сталелитейным заводам в Польше, ГДР, Венгрии, Румынии, Болгарии и СССР, то для чехов они представляли собой не быструю индустриализацию, а вынужденную отсталость (срочные программы индустриализации, основанные на производстве стали, проводились несмотря на очень ограниченное количество железной руды в Чехословакии). Вслед за разовыми быстрыми выгодами, полученными от невероятного роста в первичных отраслях, то же самое произошло и с каждым другим государством-сателлитом. К середине 50-х годов советская Восточная Европа уже начала устойчивый дрейф в сторону «запланированного» устаревания.

Из этого краткого описания экономики советского блока есть два частичных исключения. В Польше с таким же энтузиазмом, как и в других странах, проводилась только примитивная индустриализация, но не коллективизация земли. Сталин, похоже, осознавал, что не выгодно принуждать польских крестьян к колхозам, хотя само по себе это соображение вряд ли заставило бы его колебаться. Советская осторожность в отношениях с Польшей (у нас еще будет возможность встретиться с ней снова) была чисто практической. В отличие от других подвластных народов Восточной Европы, поляки славились способностью и склонностью восставать против подчинения русским. Об этом знали поколения российских офицеров и бюрократов, и в Польше недовольство советской властью было сильнее, чем где-либо еще.

Польская оппозиция досаждала Советскому Союзу – остатки польского подполья военного времени вели партизанскую войну против коммунистического режима по крайней мере до конца 1940-х годов. Почему? Разве не получили поляки 40 000 квадратных миль довольно хороших сельскохозяйственных земель в обмен на 69 000 квадратных миль восточных болот, переданных СССР после войны? И не Москва ли являлась (единственной) гарантией безопасности для поляков перед лицом Германии, возрождения которой все ждали? Более того, Польша теперь освободилась от своих довоенных меньшинств: евреев убили немцы, а самих немцев и украинцев переселил Советский Союз. Польша стала более «польской», чем когда-либо в своей сложной истории, и благодарить за это нужно было Москву.

Но межгосударственные отношения, прежде всего в советском блоке, не зависели от благодарности или ее отсутствия. Ценность Польши для Москвы заключалась, прежде всего, в ее роли буфера против немецкой или западной агрессии. Было желательно, чтобы Польша стала социалистической, но было необходимо, чтобы она оставалась стабильной и надежной. В обмен на внутреннее спокойствие в Польше Сталин соглашался терпеть класс независимых фермеров, какими бы неэффективными и идеологически неправильными они ни были, а также общественно активную католическую церковь, что казалось невообразимым южнее или восточнее. Польские университеты также остались практически нетронутыми: здесь не случилось чисток, проредивших профессорско-преподавательский состав высших учебных заведений в соседней Чехословакии и других странах.

Другим исключением, конечно же, была Югославия. До ссоры Сталина и Тито Югославия представала, как мы видели, наиболее «продвинутым» из всех восточноевропейских государств на пути к социализму. Первым пятилетним планом Тито превзошел Сталина, стремясь к более высокому уровню промышленных инвестиций, чем где-либо еще в советском блоке. По его указанию создали семь тысяч колхозов еще до начала коллективизации в других государствах-сателлитах; а послевоенная Югославия находилась на пути к тому, чтобы превзойти саму Москву в эффективности и повсеместности своего репрессивного аппарата. Службы безопасности партизан военного времени расширились до полномасштабной полицейской сети, чья задача, по словам Тито, заключалась в том, чтобы «вселить ужас в сердца тех, кому не нравится такая Югославия».

Доход на душу населения в Югославии на момент разрыва со Сталиным был самым низким в Европе, за исключением соседней Албании; и без того обедневшая земля скатилась в нищету за четыре года оккупации и гражданской войны. Горькое наследие военного опыта Югославии еще более осложнялось ее этническим составом. Она была последним действительно многонациональным государством в Европе: согласно переписи 1946 года, 15,7-миллионное население Югославии включало 6,5 миллиона сербов, 3,8 миллиона хорватов, 1,4 миллиона словенцев, 800 000 мусульман (в основном в Боснии), 800 000 македонцев, 750 000 албанцев, 496 000 венгров, 400 000 черногорцев, 100 000 валахов и неопределенное число булгар, чехов, немцев, итальянцев, румын, русских, греков, турок, евреев и цыган.

Из них только сербы, хорваты, словенцы, черногорцы и македонцы получили отдельное признание в соответствии с Конституцией 1946 года, хотя и их поощряли считать себя, как и все остальные, «югославами»[197]. Их перспективы как югославов казались мрачными. В конце 1940-х годов Лоуренс Даррелл в письме из Белграда своему греческому другу писал о стране следующее: «Условия здесь довольно мрачные – почти как в разгар войны: перенаселенность, бедность. Что касается коммунизма, мой дорогой Теодор, одного короткого визита сюда достаточно, чтобы решить, что за капитализм стоит бороться. Каким бы черным он ни был, со всеми своими пятнами крови, он менее мрачный, засушливый и безнадежный, чем это инертное и мертвенное полицейское государство».

В первые месяцы после раскола со Сталиным Тито фактически стал более радикальным, более «большевистским», как бы доказывая легитимность своих притязаний и лживость советских критиков. Но в таком положении он не мог продержаться долго. Не имея внешней помощи и столкнувшись с вполне реальной перспективой советского вторжения, он обратился за помощью к Западу. В сентябре 1949 года Экспортно-импортный банк США предоставил Белграду кредит в 20 миллионов долларов. В следующем месяце Югославия заняла 3 миллиона долларов у Международного валютного фонда и в декабре того же года подписала торговое соглашение с Великобританией и получила 8 миллионов долларов в виде кредитов.

Советская угроза вынудила Тито увеличить расходы на оборону (в процентах от скудного национального дохода Югославии) с 9,4 % в 1948 году до 16,7 % в 1950 году; военную промышленность страны перенесли в целях безопасности в горы Боснии (что имело некоторые последствия в войнах 1990-х годов). В 1950 году Конгресс США, теперь убежденный в возможной значимости Югославии в глобальной холодной войне, предложил еще 50 миллионов долларов помощи в соответствии с Законом о чрезвычайной помощи Югославии 1950 года. А в ноябре 1951 года последовало соглашение, которое позволило Югославии получать военную помощь в соответствии с условиями Закона о взаимной безопасности[198]. К 1953 году платежный дефицит Югославии был полностью покрыт американской помощью; за 1949–1955