Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

континента. Оно также сформировало политическую культуру послевоенных лет. На выборах 1945 года лейбористы впервые в своей истории завоевали явное парламентское большинство и, как мы видели, провели широкий спектр национализаций и социальных реформ, кульминацией которых стало создание первого в мире универсального государства всеобщего благосостояния. Реформы правительства были в основном популярными, несмотря на то, что они вызвали удивительно мало изменений в самых глубоких привычках и симпатиях нации. Дж. Б. Пристли написал в журнале New Statesman в июле 1949 года: «Мы – социалистическая монархия, которая на самом деле является последним памятником либерализма».

Внутренняя политика послевоенной Британии занималась вопросами социальной справедливости и необходимых для этого институциональных реформ. В значительной степени это было результатом совокупной неспособности предыдущих правительств решить проблему социального неравенства. Запоздалое возобновление дебатов вокруг крайне необходимых государственных расходов – на здравоохранение, образование, транспорт, жилье, пенсии и т. п. – как казалось многим, стало заслуженной наградой за недавние жертвы страны. Но эти дебаты также означали, что большинство британских избирателей (и многие члены британского парламента) понятия не имели о том, насколько бедна их страна и чего им стоила победа в эпической битве с Германией.

В 1945 году Великобритания была неплатежеспособной. Британцы мобилизовались дольше и больше, чем любая другая страна: в 1945 году 10 миллионов мужчин и женщин находились на военной службе или на военных заводах, при том, что работоспособное население составляло 21,5 миллиона взрослых. Вместо того, чтобы приспособить британские военные усилия к ограниченным возможностям страны, Уинстон Черчилль пошел ва-банк: брал взаймы у американцев и продавал британские зарубежные активы, чтобы поддерживать приток денег и техники. Как выразился один канцлер казначейства времен войны, в эти годы «Англия превратилась из крупнейшей в мире страны-кредитора в крупнейшую страну-должника». Цена Второй мировой войны для Британии была вдвое выше, чем Первой мировой; страна потеряла четверть своего национального богатства.

Это объясняет повторяющиеся послевоенные валютные кризисы в Великобритании, когда страна изо всех сил пыталась погасить огромные долларовые долги за счет резко сократившихся доходов. Это одна из причин, почему «план Маршалла» в Великобритании почти не повлиял на инвестиции или модернизацию промышленности: 97 % «партнерских фондов» (больше, чем где-либо еще) были использованы для погашения огромного долга страны. Эти проблемы были бы достаточно серьезными для любой средней по размеру европейской страны, попавшей в подобные стесненные послевоенные обстоятельства; в данном случае ситуация чрезвычайно усугублялась глобальным масштабом британской имперской ответственности.

Цена, которую Британия должна была заплатить за сохранение статуса великой державы, значительно возросла с 1939 года. Расходы страны на всю военную и дипломатическую деятельность за 1934–1938 годы составляли 6 миллионов фунтов стерлингов в год. В 1947 году только на военные расходы правительство заложило в бюджет 209 миллионов фунтов стерлингов. В июле 1950 года, накануне Корейской войны, то есть до увеличения расходов на оборону, последовавшего после ее начала, Британия имела один военно-морской флот в Атлантике, еще один в Средиземном море и третий в Индийском океане, а также постоянную «Китайскую базу». Страна располагала 120 эскадрильями Королевских ВВС по всему миру и сухопутными армиями или частями армий, постоянно базирующимися в Гонконге, Малайе, районе Персидского залива и Северной Африке, Триесте и Австрии, Западной Германии и самом Соединенном Королевстве. Кроме того, по всему миру существовали большие и дорогостоящие дипломатические, консульские и разведывательные структуры, а также колониальная администрация, которая являлась значительным бюрократическим и административным бременем сама по себе, хотя и уменьшилась после ухода Британии из Индии.

Единственным способом для страны окупить расходы в этих сложных обстоятельствах было навязать британцам беспрецедентные условия сдержанности и добровольной нищеты, что и объясняет часто отмечаемую особенность тех лет: гордая, победоносная Великобритания каким-то образом казалась теснее, беднее, серее и мрачнее, чем любая из когда-то побежденных, оккупированных и разоренных земель по ту сторону Ла-Манша. Все нормировалось, ограничивалось, контролировалось. Редактор и эссеист Сирил Коннолли, который, по общему признанию, и в лучшие времена был пессимистом, очень хорошо уловил настроение времени, сравнив Америку и Британию в апреле 1947 года:

«Здесь эго проявлено вполсилы; большинство из нас – не мужчины и женщины, а члены огромного, захудалого, перегруженного работой, чрезмерно зарегулированного посредственного класса, с нашей невыразительной одеждой, продовольственными карточками и историями об убийствах, нашей завистливой, строгой, старомодной апатией – измученные заботами люди. И символом этого настроения является Лондон, ныне самый большой, самый печальный и самый грязный из великих городов, с милями некрашеных, полуобитаемых домов, ресторанами без еды, пабами без пива, когда-то яркими кварталами, теряющими всякую индивидуальность, площадями, лишенными элегантности… толпами в потрепанных плащах, слоняющимися вокруг грязных зеленых заборов кафетериев под вечно тусклым и низким небом, словно под крышкой кастрюли».

Это был век жесткой экономии. Чтобы увеличить экспорт страны (и заработать жизненно важную иностранную валюту), почти все было либо нормировано, либо просто недоступно: мясо, сахар, одежда, автомобили, бензин, зарубежные поездки и даже сладости. Нормирование хлеба, никогда не вводившееся во время войны, установили в 1946 году и отменили в июле 1948 года. 5 ноября 1949 года правительство демонстративно приурочило «сожжение ограничивающих мер» к Ночи костров[183]; но многие из этих мер пришлось вновь ввести в рамках затягивания поясов во время Корейской войны, а нормирование базового продовольствия в Британии прекратилось только в 1954 году – намного позже, чем в остальной части Западной Европы. Уличные сцены послевоенного времени в Британии показались бы знакомыми гражданам советского блока – по словам одной английской домохозяйки, вспоминающей эти годы: «Знаете, там были очереди за всем, и даже если вы не знали, за чем очередь… и вставали в ее хвост, потому что знали, что в ее начале есть что-то интересное».

Британцы оказались удивительно терпимы к своим лишениям – отчасти из-за веры в то, что эти лишения, по крайней мере, справедливо распределялись на всех – хотя накопившееся разочарование по поводу пайков и ограничений, а также определенная атмосфера пуританского патернализма, за который держались некоторые лейбористские политики (особенно канцлер казначейства сэр Стаффорд Криппс), способствовали победам консерваторов на выборах в 1950-х годах. Ощущение отсутствия выбора и того, что правительство «знает лучше», сделало первое поколение послевоенной Англии, по воспоминаниям романиста Дэвида Лоджа о собственной юности, «осторожным, сдержанным, благодарным за малые щедроты и скромным в своих амбициях». Оно заметно контрастировало с поколением, которое придет ему на смену. И щедроты не казались такими уж малыми. Как Сэм Уотсон, ветеран, лидер ассоциации шахтеров Дарема, напомнил на ежегодной конференции Лейбористской партии в 1950 году: «Бедность уничтожена. Голода нет. Больным оказывают помощь. Стариков ценят, наши дети растут в стране возможностей».

Британия оставалась страной, почитающей классовое деление, и государство всеобщего благосостояния, как мы видели, приносило больше всего пользы «средним слоям». Но доходы и богатство действительно были перераспределены после принятия послевоенного законодательства: доля национального богатства, принадлежащая 1 % самых