Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

ФРГ восстановила уровень промышленного производства 1936 года; к концу 1950 года превзошла его на треть. Торговый баланс Западной Германии с Европой в 1949 году основывался на экспорте сырья (в основном угля). Год спустя, в 1950 году, этот торговый баланс стал отрицательным, поскольку Германия потребляла собственное сырье для поддержания местной промышленности. К 1951 году баланс снова стал положительным и оставался таковым еще многие годы благодаря немецкому экспорту промышленных товаров. К концу 1951 года экспорт Германии вырос более чем в шесть раз по сравнению с уровнем 1948 года, а немецкий уголь, готовая продукция и торговля способствовали экономическому возрождению Европы – действительно, к концу 1950-х годов Западная Европа страдала от последствий перепроизводства угля. Несколько сомнительно, что этот успех можно полностью приписать ЕОУС: именно Корея, а не Шуман, запустила западногерманскую промышленную машину на полную мощность. Но, в конце концов, это не имело большого значения.

Если Европейское объединение угля и стали было настолько менее значительным, чем представлялось, если приверженность французов наднациональным структурам была просто инструментом контроля над Германией, которой они продолжали не доверять, и если европейский экономический бум был мало чем обязан действиям руководства ЕОУС, влияние которого на конкуренцию, занятость и цены было минимальным, – почему же тогда британцы отказались присоединиться к объединению? И почему то, что они стояли в стороне, казалось таким важным?

Британцы ничего не имели против европейского таможенного союза – они вполне его поддерживали, по крайней мере, когда речь шла о других европейцах. Что их смущало, так это идея наднационального исполнительного органа, которым должен был стать институт верховного управления ЕОУС, даже если он заведовал только производством и ценообразованием двух товаров. Лондон ясно говорил об этом уже давно – в 1948 году, когда Бевин обсуждал с лейбористским правительством американские предложения относительно будущей Организации европейского экономического сотрудничества, его главная забота заключалась в том, чтобы «эффективный контроль был в руках национальных делегаций… чтобы помешать секретариату (или „независимому“ председателю) принимать меры самостоятельно… Не должно быть и речи о том, чтобы организация давала инструкции отдельным членам».

Это нежелание Великобритании отказываться от какого-либо национального контроля было явно несовместимо с целями Монне в ЕОУС. Но британцы рассматривали ЕОУС как острие того клина, что континентальная Европа стремится вбить в британские дела, и последствия этого вмешательства были тем более опасными, что оставались неясны. Как объяснил Бевин Ачесону, оправдывая отказ Британии присоединиться: «Там, где на карту поставлены вопросы такой жизненной важности, мы не можем купить кота в мешке, и [я] почти уверен, что, если бы американцы оказались в аналогичном положении, они бы думали так же». Или, как он более красочно выразил своим помощникам опасения по поводу Совета Европы: «Если вы открываете этот ящик Пандоры, вы никогда не знаете, какие троянские кони выпрыгнут».

Некоторые из британских аргументов носили экономический характер. Британская экономика, особенно та ее часть, которая зависела от торговли, оказалась в гораздо более здоровом состоянии, чем у ее европейских соседей. В 1947 году британский экспорт по стоимости представлял собой сумму экспорта Франции, Италии, Западной Германии, стран Бенилюкса, Норвегии и Дании. В то время как западноевропейские государства торговали главным образом друг с другом, Британия вела обширную торговлю со всем миром – торговля Великобритании с Европой в 1950 году была намного меньше, чем в 1913 году.

Таким образом, в глазах британских чиновников страна могла больше потерять, чем выиграть, взяв на себя обязательство участвовать в экономических соглашениях со странами, перспективы которых выглядели весьма неопределенными. За год до предложения Шумана позиция Великобритании, выраженная в частном порядке высокопоставленными государственными служащими, заключалась в том, что «долгосрочное экономическое сотрудничество с Европой нас не привлекает. В лучшем случае оно истощит наши ресурсы. В худшем случае оно может нанести серьезный ущерб нашей экономике». К этому следует добавить особое беспокойство Лейбористской партии по поводу присоединения к континентальным соглашениям, которые могли бы ограничить ее свободу проводить «социалистическую» политику внутри страны, политику, тесно связанную с корпоративными интересами старых индустриальных профсоюзов, основавших Лейбористскую партию за пятьдесят лет до того. Как объяснял кабинету министров в 1950 году исполняющий обязанности премьер-министра Херберт Моррисон, когда (недолгое время) рассматривалось приглашение Шумана: «Это бесполезно, мы не можем этого сделать, Дарем Майнерс[180] на это не пойдут».

Кроме того, существовало Содружество наций. В 1950 году Британское Содружество наций охватывало большие территории Африки, Южной Азии, Австралазии и Америки, большая часть которых все еще находилась в руках Великобритании. Колониальные территории от Малайи до Золотого Берега (Гана) приносили чистый доход в долларах и хранили значительные суммы в Лондоне – пресловутые «стерлинговые авуары». Содружество было основным источником сырья и продуктов питания, и Содружество (или Империя, как его до сих пор называли многие) являлось неотъемлемой частью британской национальной идентичности, по крайней мере, так казалось в то время. Для большинства политиков было бы неосмотрительным, даже невозможным, шагом сделать Великобританию частью любой континентальной европейской системы, которая отрезала бы страну от этого другого, жизненно важного ее измерения.

Британия была не только частью Европы, но и частью мирового англоязычного имперского сообщества. И у нее были очень особенные отношения с Соединенными Штатами. Британцы, как правило, относились к Америке двойственно: воспринимая ее издалека как «рай потребительского великолепия» (Малкольм Брэдбери) в отличие от собственной ограниченной жизни, но и недолюбливая ее по той же причине. Их правительства, однако, продолжали исповедовать веру в то, что позже назовут «особыми отношениями» между двумя странами. В некоторой степени это объяснялось присутствием Британии за «главным столом» военного времени в качестве одной из трех великих держав в Ялте и Потсдаме и в качестве третьей ядерной державы после успешного испытания британской ядерной бомбы в 1952 году. Это также основывалось на тесном сотрудничестве между двумя странами во время самой войны. И это в некоторой степени опиралось на своеобразное английское чувство превосходства по отношению к стране, которая стала главной империей после Великобритании[181].

Американцы были разочарованы нежеланием Великобритании связать свою судьбу с Европой и раздражены ее настойчивостью в вопросе сохранения имперского наследия. Однако позиция Лондона в 1950 году строилась не только на имперском самообмане или неуступчивости. Британия, как позднее признал Жан Монне в своих мемуарах, не подвергалась вторжению или оккупации: «она не чувствовала необходимости изгонять историю». Британцы пережили Вторую мировую войну как момент национального примирения и сплочения, а не как разрушительную брешь в структуре государства и нации, какой ее запомнили по ту сторону Ла-Манша. Во Франции война выявила все недостатки политической культуры страны. В Британии она, казалось, подтвердила все правильное и хорошее в национальных институтах и обычаях. Вторая мировая война для большинства британцев велась между Германией и Великобританией, и британцы вышли из нее триумфаторами[182].

Это чувство тихой гордости за способность страны страдать, терпеть и побеждать отличало Великобританию от