Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

богатых людей, упала с 56 % в 1938 году до 43 % в 1954 году; а фактическое исчезновение безработицы оптимистично контрастировало с мрачным предвоенным десятилетием. Между 1946 и 1948 годами 150 000 британцев мигрировали в Канаду, Австралию и Новую Зеландию, и многие другие намеревались пойти по их стопам. Но начиная с 1951 годаказалось, что худшие годы жесткой экономии позади, и страна радовала себя жизнеутверждающим Фестивалем Британии, посвященным столетию Всемирной выставки 1851 года, организованной принцем Альбертом.

Ощущение момента прекрасно передано в современном документальном фильме Хамфри Дженнингса об Англии 1951 года «Семейный портрет». Само название указывает на что-то характерное для этой страны – ни один режиссер-документалист во Франции, Италии, Германии или Бельгии не подумал бы использовать его. Этот фильм – прославление английского духа, сильно окрашенного общими воспоминаниями о страданиях и славе недавней войны, и он пронизан лишь отчасти осознанной гордостью за особенности этой страны. Большое внимание уделяется науке и прогрессу, дизайну и работе. И здесь нет никаких упоминаний о соседях или союзниках Англии. Страна представлена в 1951 году такой, какой она была в 1940 году: одинокой.

В 1828 году немецкий поэт Генрих Гейне сделал уже ставшее обыденным наблюдение, что «англичанам редко удается в своих парламентских дебатах высказать какой-либо принцип. Они обсуждают только полезность или вредность вещи и приводят факты за и против». Британцы отклонили приглашение Роберта Шумана в 1950 году из-за того, что считали бесполезным присоединяться к европейскому экономическому проекту, а также из-за давнего нежелания связываться с континентальной Европой. Но британское решение остаться в стороне от Европейского объединения угля и стали было прежде всего инстинктивным, психологическим и даже эмоциональным, продуктом крайне своеобразного недавнего британского опыта. В кратком изложении Энтони Идена, выступавшего в Нью-Йорке в январе 1952 года, британское решение звучит так: «Мы нутром чувствуем, что не можем на это пойти».

Решение не было окончательным, но в то время оно оказалось роковым. В отсутствие Британии (а вслед за Британией и скандинавов) власть в «маленькой Европе» Запада по умолчанию перешла к Франции. Французы должным образом сделали то, что британцы могли бы сделать при других обстоятельствах, и создали «Европу» по своему собственному образу, в конечном итоге придав ее институтам и политике типично французскую форму. В то время именно «континентальные» европейцы, а не британцы, сожалели о происходящем. Многие видные европейские лидеры очень хотели, чтобы Великобритания присоединилась к ним. Как с горечью заметил Поль-Анри Спаак, бельгийский и европейский государственный деятель, «моральное лидерство было вашим, стоило лишь попросить». Монне позже тоже оглядывался назад и задавался вопросом, как все могло бы иначе сложиться, если бы Британия решила взять на себя инициативу в тот момент, когда ее авторитет все еще был неоспоримым. Правда, десять лет спустя британцы снова задумались над этим. Но в послевоенной Европе десять лет были очень долгим сроком, и к тому времени жребий был брошен.

VI. В водовороте

«Да, что бы вы ни говорили, но коммунисты были умнее. У них была грандиозная программа. План совершенно нового мира, в котором все найдут свое место… С самого начала иные осознали, что лишены характера, требуемого для идиллии, и захотели покинуть страну. Но поскольку суть идиллии в том, что она мир для всех, пожелавшие эмигрировать продемонстрировали свое неприятие идиллии и вместо того, чтобы уехать за кордон, угодили за решетку»[184].

Милан Кундера

«Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности».

Борис Пастернак, «Доктор Живаго»

«…в лагере оказалось немало людей, странно сочетавших здравую оценку всего происходящего в стране с чисто религиозным культом Сталина».

Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут»

«Сталинизм означает убийство внутреннего человека. И что бы ни говорили софисты, как бы ни лгали коммунистические интеллектуалы, все сводится к этому. Внутренний человек должен быть убит, чтобы в душе воцарился коммунистический декалог».

Александр Ват

«…здесь человека сначала вешают, а судят потом».

Мольер, «Господин де Пурсоньяк»

Западным наблюдателям после 1945 года Советский Союз казался устрашающим. Красная армия шла пешком и перевозила оружие и припасы в повозках на тягловой силе; ее солдатам не давали отпусков, а если они колебались, их не щадили: только в 1941 и 1942 годах 157 593 из них были казнены за «трусость»[185]. Но после неуверенного старта СССР превзошел по производству нацистского колосса и в итоге смог его одолеть, вырвав сердце из великолепной немецкой военной машины. Как для друзей, так и для врагов, победа СССР во Второй мировой войне стала свидетельством достижений большевиков. Политика Сталина была оправдана, а его довоенные преступления в значительной степени забыты. Победителей, как хорошо понимал Сталин, не судят.

Но советская победа была куплена невообразимо высокой ценой. Из всех победителей во Второй мировой войне – да и всех стран-участниц, как победительниц, так и побежденных – СССР был единственной страной, которая понесла необратимый экономический ущерб. Измеримые потери в людях и ресурсах были огромны и ощущались в последующие десятилетия. Зденек Млынарж, чешский коммунист, учившийся в Москве в 1950 году, вспоминал, что столица погрязла в «бедности и отсталости… огромная деревня с деревянными домами». Вдали от городов ситуация была намного хуже. Дороги, мосты и железнодорожные пути были разрушены на большей части территории Белоруссии, Украины и Западной России. Урожай зерна в начале пятидесятых годов был меньше, чем в 1929 году, который, в свою очередь, был намного меньше, чем последний урожай мирного времени при царе[186]. Война велась на лучших пахотных землях Советского Союза, и сотни тысяч лошадей, коров, свиней и других животных были убиты. Украина, которая так и не оправилась от преднамеренного карательного голода 1930-х годов[187], столкнулась с новым голодом, на этот раз незапланированным, зимой и весной 1946–1947 годов.

Но годы войны также стали периодом устойчивой частичной милитаризации советской жизни. Централизованное управление и неустанное внимание к производству танков, орудий и самолетов превратили СССР военного времени в удивительно эффективную военную машину, не заботящуюся о человеческих жизнях и благополучии, но хорошо приспособленную к ведению тотальной войны. Когорта партийных бюрократов, сформировавшаяся в войну – поколение Брежнева, – приравнивала власть и успех к крупномасштабному производству в оборонной промышленности, и им предстояло управлять страной в течение следующих сорока лет, всегда помня об этой модели. Давние ленинистские метафоры классовой борьбы и конфронтации теперь можно было связать с гордыми воспоминаниями о настоящей войне. Советский партийный режим обрел новую скрепу: Великая Отечественная война.

Благодаря обращению нацистов с захваченными ими землями и людьми война 1941–1945 годов в России действительно стала Великой Отечественной. Сталин поощрял независимое выражение русских национальных и религиозных чувств,