Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

годы помощь Тито из всех западных источников составила 1,2 миллиарда долларов, из которых югославы вернули только 55 миллионов долларов. Противостояние из-за Триеста, которое омрачало отношения Югославии с Италией и Западом с мая 1945 года, окончательно разрешилось в Меморандуме о взаимопонимании, подписанном Югославией, Италией, Великобританией и США 5 октября 1954 года.

Западная помощь позволила югославскому режиму продолжать отдавать предпочтение тяжелой промышленности и обороне, как это происходило до раскола 1948 года. Но хотя Союз югославских коммунистов сохранил в своих руках все бразды авторитарного правления, ультрабольшевизм послевоенных лет иссяк. К весне 1951 года только почтовая служба вместе с железнодорожным, воздушным и речным транспортом осталась под федеральным (то есть центральным правительственным) контролем. Остальные службы и все хозяйственные предприятия находились в руках отдельных республик. К 1954 году 80 % сельскохозяйственных земель снова оказались в частных руках после указа от 30 марта 1953 года, разрешавшего крестьянам уходить и забирать свою землю из колхозов, число которых в итоге сократилось с 7000 до всего 1000.

После победы над Гитлером Сталин стал гораздо сильнее, чем раньше, купаясь в отблесках славы «своей» Красной армии внутри страны и за рубежом. Культ личности советского диктатора, уже широко развитый до войны, достиг апогея. Популярные советские документальные фильмы о Второй мировой войне показывали, как Сталин побеждал в войне практически в одиночку, планируя стратегию и руководя сражениями, не прибегая к помощи генералов. Почти во всех сферах жизни, от диалектики до ботаники, Сталин был объявлен высшим и неоспоримым авторитетом. Советским биологам было поручено перенять теории шарлатана Лысенко, который обещал Сталину невообразимые улучшения в сельском хозяйстве, если его теории о наследовании приобретенных характеристик будут официально приняты и применены к советскому сельскому хозяйству. Впоследствии они произвели катастрофический эффект[199]. В день 70-летия Сталина в декабре 1949 года его портрет в свете прожекторов, свисавших с воздушных шаров, украсил ночное небо над Кремлем. Поэты соревновались друг с другом в восхвалении Вождя – показательным является строфа 1951 года латышского поэта В. Лукса:

Дивной красной нитью в наших сердцах будем вить мы,

Сталин, наш брат и отец, твое имя.

Это раболепное неовизантийское помазание деспота, приписывание ему почти магических способностей разворачивалось на постоянно темнеющем фоне тирании и террора. В последние годы войны, под прикрытием русского национализма, Сталин изгнал на восток, в Сибирь и Среднюю Азию, множество малых народов из западных и юго-западных приграничных регионов, в частности с Кавказа: чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, калмыков, крымских татар и других, по примеру депортации немцев Поволжья в 1941 году. Такое жестокое обращение с малыми народами вряд ли было чем-то новым – поляков и прибалтов сотнями тысяч ссылали на восток между 1939 и 1941 годами, украинцев в 1930-е годы и других до них, в 1921 году.

Первые послевоенные судебные процессы над коллаборационистами и предателями по всему региону также отражали националистические настроения. Лидеры крестьянских партий в Польше, Венгрии и Болгарии были арестованы, преданы суду и расстреляны в период с 1945 по 1947 год за смешанный набор реальных и вымышленных преступлений, начиная от симпатий к фашистам и коллаборационизма в военное время и заканчивая шпионажем в пользу Запада. Но в каждом случае прокуроры уделяли особое внимание тому, чтобы поставить под сомнение их патриотизм и авторитет как представителей болгарского/венгерского/польского «народа». Социалисты, отказавшиеся принять Коммунистическую партию, подверглись наказаниям как враги народа. Например, болгарин Крастын Партахов был осужден в 1946 году и приговорен к тюремному заключению, где он умер три года спустя.

В жертвах-некоммунистах этих первых публичных процессов поражает то, что обвиняемые отказывались признать себя виновными или сознаваться в предполагаемых «антинациональных» преступлениях (за исключением тех, кто действительно связал свою судьбу с немцами и чья деятельность была общеизвестна). На явно сфальсифицированном показательном процессе в Софии над лидером Аграрной партии Николой Петковым и его «сообщниками» в августе 1947 года четверо из пяти обвиняемых заявили о своей невиновности, несмотря на пытки и лжесвидетельства[200].

После югославского кризиса 1948 года позиция Сталина изменилась. Белград мог многим приглянуться в качестве альтернативы Москве. В отличие от Сталина, Тито не представлял имперской угрозы (за исключением местного балканского контекста). Освободив свою страну и приведя ее к коммунизму без помощи Москвы, югославский лидер создал привлекательный прецедент для любого коммуниста в Восточной Европе, все еще испытывающего искушение укоренить местную революцию в национальных чувствах. Сталин был известен своей паранойей в отношении угроз его монополии на власть; но это не значит, что он полностью ошибался, видя в Тито и «титоизме» реальную опасность. Поэтому впредь национальные чувства («местнический национализм», «буржуазный национализм») перестали быть инструментом и превратились в главных врагов. Термин «националист» впервые был уничижительно использован в коммунистической риторике на заседании Коминформа в июне 1948 года, посвященном осуждению югославского «отклонения».

Но теперь, когда все внутренние некоммунистические оппоненты уже мертвы, находятся в тюрьме или в изгнании, какому реальному риску подвергалась советская монополия на власть? Интеллектуалов можно было подкупить или запугать. Военные находились под надежным контролем оккупационных советских войск. Массовые народные протесты представляли единственную существенную угрозу коммунистическим режимам, поскольку они серьезно подорвали бы авторитет «рабоче-крестьянского» государства. Но в первые годы своего существования режимы народной демократии отнюдь не всегда были непопулярны среди пролетариев, от лица которых они выступали. Напротив, уничтожение среднего класса и изгнание этнических меньшинств открыли перспективы социального лифта для крестьян, промышленных рабочих и их детей.

Возможностей существовало предостаточно, особенно на нижних ступенях лестницы и на государственной службе: можно было найти работу, снять квартиру по субсидированной ставке, воспользоваться местами в школах, зарезервированными для детей рабочих и недоступными для детей буржуазии. Компетентность имела меньшее значение, чем политическая надежность, гарантировалась занятость, а растущая коммунистическая бюрократия искала надежных мужчин и женщин для самых разных должностей: от квартального активиста до следователя[201]. Большая часть населения советской Восточной Европы, особенно в наиболее отсталых регионах, приняла свою судьбу без протеста, по крайней мере, в эти годы.

Два наиболее известных исключения из этого обобщения случились в самых урбанизированных и передовых уголках блока: в промышленной Богемии и на улицах оккупированного Советским Союзом Берлина. «Денежная реформа» 31 мая 1953 года в Чехословакии, якобы «сокрушительный удар по бывшим капиталистам», привела к сокращению заработной платы в промышленности на 12 % (из-за последовавшего за этим роста цен). В сочетании с неуклонно ухудшающимися условиями труда в стране, которая когда-то была развитой индустриальной экономикой, основанной на хорошо оплачиваемом квалифицированном труде, это спровоцировало массовые демонстрации. На улицы вышли 20 000 рабочих завода «Шкода» в Пльзене, крупном промышленном центре Западной Богемии, а затем 1 июня 1953 года к мэрии города проследовали тысячи рабочих с портретами Бенеша и довоенного президента Томаша Масарика.

Пльзенские демонстрации, ограничившиеся одним провинциальным городом, сошли на нет. Но несколько дней спустя гораздо более масштабный протест вспыхнул в паре десятков миль к северу из-за существенного