Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

в коммунистическом беспределе прослеживалась одна циничная черта: старомодные злоупотребления теперь тщательно встраивались в риторический лозунг о равенстве и социальном прогрессе – лицемерие, в котором олигархи межвоенного периода, ************* *********[225] не чувствовали необходимости. И это дурное правление служило исключительно выгоде иностранной державы, что и вызвало такое негодование по поводу советской власти за пределами собственных границ Советского Союза.

Результатом советизации Восточной Европы стало ее постепенное отдаление от западной половины европейской территории. В то время как Западная Европа собиралась вступить в эпоху драматических преобразований и беспрецедентного процветания, Восточная Европа впала в кому. Зима инерции и упадка, прерываемая циклами протеста и подавления, продлилась почти четыре десятилетия. Симптоматично и в некоторой степени логично, что в те самые годы, когда «план Маршалла» влил около 14 миллиардов долларов в восстанавливающуюся экономику Западной Европы, Сталин – посредством репараций, принудительных поставок и введения крайне невыгодных торговых отношений – извлек примерно такую же сумму из Восточной Европы.

Восточная Европа всегда отличалась от Западной. Но различие между Восточной и Западной Европой было не единственным, по которому делились страны, и даже не самым важным. Средиземноморская Европа заметно отличалась от Северо-Западной; религия имела гораздо большее значение, чем политика в исторических границах внутри государств и между ними. В Европе перед Второй мировой войной различия между Севером и Югом, богатыми и бедными, городскими и сельскими имели большее значение, чем различия между Востоком и Западом.

Таким образом, влияние советской власти на земли к востоку от Вены было в некоторых отношениях даже более заметным, чем на саму Россию. В конце концов, Российская империя когда-то была лишь частично европейской; и европейская идентичность постпетровской России сама по себе сильно оспаривалась в течение столетия, предшествовавшего ленинскому перевороту. Жестоко оторвав Советский Союз от его связей с европейской историей и культурой, большевики совершили великое и долговременное насилие над Россией. Но их подозрительность к Западу и страх перед западным влиянием не были чем-то новым. Эти чувства имели глубокие корни в славянофильских писаниях и практике задолго до 1917 года.

В Центральной и Восточной Европе подобных прецедентов не было. Действительно, частью неуверенного местечкового национализма поляков, румын, хорватов и других было то, что они считали себя не какими-то далекими неудачниками на окраине европейской цивилизации; а скорее недооцененными защитниками основного наследия Европы – точно так же, как чехи и венгры вполне обоснованно считали себя живущими в самом сердце континента. Румынские и польские интеллектуалы искали в Париже модные течения в философии и искусстве так же, как немецкоязычная интеллигенция поздней Габсбургской империи, от Закарпатской Руси до Триеста, всегда обращалась к Вене.

Эта интегрированная, космополитичная Европа, конечно, когда-то существовала только для меньшинства – и она умерла в 1918 году. Но новые государства, зародившиеся в Версале, с самого начала были хрупкими и ненадежными. Десятилетия между двумя мировыми войнами предстали своего рода междуцарствием, «ни миром, ни войной», в котором судьба постимперской Центральной и Восточной Европы оставалась в некоторой степени нерешенной. Самый вероятный исход – возрождающаяся Германия возьмет роль фактической наследницы старых империй на территориях, простирающихся от Щецина до Стамбула, – едва удалось предотвратить только благодаря собственным ошибкам Гитлера.

Вместо этого навязывание российского, а не немецкого решения отрезало уязвимую восточную половину Европы от тела континента. В то время это не вызывало большого беспокойства у самих западных европейцев. За исключением немцев – нации, наиболее прямо пострадавшей от раздела Европы, но при этом не имевшей возможности выразить свое недовольство этим, – западные европейцы были в основном безразличны к исчезновению Восточной Европы. Действительно, вскоре они настолько привыкли к этому и настолько озаботились выдающимися переменами, происходящими в их собственных странах, что казалось вполне естественным, что от Балтийского моря до Адриатики должен быть непроницаемый вооруженный барьер. Но для народов к востоку от этого барьера, отброшенных, как представлялось, в грязный, забытый угол своего же континента, под власть получуждой великой державы, которая жила не лучше их и питалась их сокращающимися ресурсами, сама история медленно останавливалась.

VII. Культурные войны

«Мы все отвергли предыдущую эпоху. Я знал ее главным образом из книг, и мне казалось, что это была эпоха глупости и варварства».

Милан Шимечка

«Каждое действие в середине XX века предполагает принятие определенной позиции по отношению к советской власти».

Раймон Арон

«Я был прав, когда ошибался, тогда как вы и вам подобные ошибались, когда были правы».

Пьер Куртад (Эдгару Морену)

«Нравится нам это или нет, но привилегия строительства социализма состоит в том, что для его понимания необходимо поддержать его движение и принять его цели».

Жан-Поль Сартр

«Ничего нельзя поделать с тем, что люди бывают правы по неверным причинам… Этот страх оказаться в плохой компании не является выражением политического пуризма; это выражение неуверенности в себе».

Артур Кестлер

Борьбу между фашизмом и демократией на европейской арене тут же сменило новое противостояние: между коммунистами и антикоммунистами. Определение политических и интеллектуальных позиций за и против Советского Союза началось не с раскола Европы после Второй мировой войны. Но именно в эти послевоенные годы, между 1947-м и 1953-м, линия, разделявшая Восток и Запад, левых и правых, стала глубоким расколом в европейской культурной и интеллектуальной жизни.

Обстоятельства сложились необычайно благоприятные. В период между войнами крайне правые пользовались большей поддержкой, чем большинству людей хотелось бы помнить. От Брюсселя до Бухареста полемическая журналистика и литература 1930-х годов изобиловали расизмом, антисемитизмом, ультранационализмом, клерикализмом и политической реакцией. Интеллектуалы, журналисты и преподаватели, которые до и во время войны поддерживали фашистские или ультрареакционные настроения, имели веские основания после 1945 года громко подтверждать свою вновь обретенную репутацию прогрессистов или радикалов (или же отступить во временную или длительную безвестность). Поскольку большинство партий и журналов фашистского или даже ультраконсервативного толка в любом случае теперь были запрещены (за исключением Пиренейского полуострова – там дело обстояло наоборот), публичные выражения политической преданности были ограничены центральной и левой частью партийного спектра. Правые мысль и мнение в Европе исчезли.

Но хотя содержание публичных текстов и выступлений претерпело поразительные метаморфозы после падения Гитлера, Муссолини и их последователей, тон остался практически тем же. Апокалиптическая настойчивость фашистов, их призывы к насильственным, «окончательным» решениям, как будто подлинные изменения обязательно происходят через тотальное разрушение; отвращение к компромиссам и «лицемерию» либеральной демократии и увлечение манихейскими альтернативами (все или ничего, революция или упадок): эти импульсы могли одинаково хорошо служить и крайне левым. После 1945 года они взяли их на вооружение.

В своей озабоченности нацией, вырождением, жертвами и смертью фашистские писатели межвоенного периода обращались к Первой мировой войне. Интеллектуальные левые после 1945 года также