Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

чтобы внести свой вклад в интеллектуальную жизнь континента. Австрийские философы, экономисты, математики и ученые, как и их современники в Венгрии и остальной части бывшей дуалистической монархии, либо бежали в изгнание (во Францию, Великобританию, британские доминионы или США), либо сотрудничали с властями, либо были убиты.

Сама Германия лежала в руинах. Немецкая интеллектуальная эмиграция после 1933 года не оставила после себя почти никого, кто не был бы скомпрометирован своими отношениями с режимом. Печально известное заигрывание Мартина Хайдеггера с нацистами выглядело нетипичным только в том смысле, что оно противоречиво сказывалось на его влиятельных философских сочинениях. Десятки тысяч Хайдеггеров помельче в школах, университетах, местных и национальных бюрократиях, газетах и культурных учреждениях также бросили на себя тень энтузиазмом, с которым они адаптировали свои произведения и действия к требованиям нацистов.

Послевоенная немецкая ситуация еще больше осложнялась существованием двух Германий, одна из которых претендовала на монопольное наследие «хорошего» немецкого прошлого: антифашистская, прогрессивная, просвещенная. Многие интеллектуалы и художники испытывали искушение связать свою судьбу с Советской зоной и ее преемницей, Германской Демократической Республикой. В отличие от Федеративной Республики в Бонне, не полностью денацифицированной и не желавшей смотреть в лицо недавнему немецкому прошлому, Восточная Германия с гордостью настаивала на своей антинацистской позиции. Коммунистические власти приветствовали историков, драматургов и кинематографистов, которые хотели напомнить своей аудитории о преступлениях «другой» Германии – при условии, что они соблюдали определенные запреты. Некоторые из лучших талантов, уцелевших со времен Веймарской республики, мигрировали на восток.

Одна из причин этого заключалась в том, что, поскольку подконтрольная Советскому Союзу Восточная Германия была единственным государством в восточном блоке с западным двойником, ее интеллектуалы имели доступ к западной аудитории, недоступный румынским или польским писателям. А если цензура и давление становились невыносимыми, оставался вариант возвращения на Запад, через пропускные пункты в Берлине, что было возможно, по крайней мере до 1961 года и строительства Стены. Поэтому Бертольд Брехт решил жить в ГДР; Криста Вольф предпочла остаться там же; а их молодые коллеги, такие как будущий диссидент Вольф Бирман (переехал в 1953 году, когда ему было 17 лет)[228], мигрировали на восток, чтобы учиться и писать[229].

Радикальных интеллектуалов «материалистического» Запада привлекала самопрезентация ГДР как прогрессивной, эгалитарной и антинацистской страны, стройной и трезвой альтернативы Федеративной Республике. Последняя казалась одновременно нагруженной прошлым, которое она предпочитала не обсуждать, и в то же время удивительно пустой, лишенной политических корней и культурно зависимой от западных союзников, прежде всего США, которые ее изобрели. Интеллектуальная жизнь в ранней Федеративной Республике не имела политического направления. Радикальные варианты на обоих политических флангах были категорически исключены из общественной жизни, а молодые писатели, такие как Бёлль, неохотно участвовали в партийной политике (что резко контрастировало с поколением, которое последовало за ним).

Недостатка в культурных учреждениях, конечно же, не было: к 1948 году, когда нехватка писчей и газетной бумаги была преодолена и сети распространения восстановлены, в западных зонах Германии циркулировало более двухсот литературных и политических журналов (хотя многие из них исчезли из-за валютной реформы). Новая Федеративная Республика могла похвастаться необычным выбором качественных газет, в первую очередь новым еженедельником Die Zeit, издаваемым в Гамбурге. И все же Западная Германия еще долгие годы оставалась на периферии основного потока европейской интеллектуальной жизни. Мелвин Ласки, западный журналист и редактор из Берлина, написал об интеллектуальном состоянии Германии в 1950 году: «Я думаю, никогда в современной истории нация и народ не оказывались настолько истощенными, настолько лишенными вдохновения или даже таланта».

Контраст с прежним культурным превосходством Германии отчасти объясняет разочарование многих местных и зарубежных наблюдателей: Раймон Арон был не единственным, кто вспоминал, что в прежние годы казалось, что наступил век Германии. Учитывая, что большая часть культурного наследия страны оказалась отравлена и дискредитирована использованием ее нацистами в собственных целях, уже не было ясно, какой вообще вклад немцы могут внести в Европу. Немецкие писатели и мыслители, что вполне понятно, были одержимы специфически немецкими проблемами. Примечательно, что Карл Ясперс, единственный крупный деятель донацистского интеллектуального мира, принявший активное участие в дебатах после 1945 года, наиболее известен исключительным вкладом во внутренние немецкие прения: своим эссе 1946 года «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии». Западногерманские интеллектуалы старательно избегали идеологической политики, и именно это в наибольшей степени способствовало их маргинализации в первое послевоенное десятилетие, в то время, когда общественные дискуссии в Западной Европе были активно и многосторонне политизированными.

Британцы в те годы тоже играли второстепенную роль в европейской интеллектуальной жизни, хотя и по совсем другим причинам. Политические споры, раскалывающие Европу, были известны и в Британии: межвоенная конфронтация по поводу пацифизма, Великая депрессия и Гражданская война в Испании разделили Лейбористскую партию и интеллектуальных левых. Эти разногласия не забылись в последующие годы. Но в межвоенной Британии ни фашистам, ни коммунистам не удалось превратить социальные разногласия в политическую революцию. Фашисты в основном ограничивались беднейшими кварталами Лондона, где в 1930-е годы они какое-то время паразитировали на народном антисемитизме. Коммунистическая партия Великобритании никогда не собирала большую поддержку за пределами своих первых оплотов в шотландской судостроительной промышленности, некоторых шахтерских общинах и нескольких заводах в Западном Мидленде в Англии. Даже во время своего краткого электорального пика, в 1945 году, партия набрала всего 102 000 голосов (0,4 % голосов по всей стране) и выдвинула двух членов парламента, оба из которых потеряли места на выборах 1950 года. К выборам 1951 года Коммунистическая партия Великобритании привлекла всего 21 000 избирателей при населении около 49 миллионов человек.

Коммунизм в Великобритании был политической абстракцией. Это ни в коей мере не подавляло интеллектуальных симпатий к марксизму среди лондонской интеллигенции и в университетах. Большевизм с самого начала имел определенную привлекательность для британских социалистов-фабианцев[230], таких как Герберт Уэллс, который признавал в политике Ленина и даже Сталина что-то знакомое и достойное сочувствия: социальную инженерию сверху, осуществляемую теми, кто знает лучше. А в Великобритании у влиятельных левых, как и у их современников в министерстве иностранных дел, было мало времени на заботы о маленьких странах, расположенных между Германией и Россией, которые они всегда считали чем-то вроде обузы.

Хотя эти вопросы вызвали жаркие дебаты на том берегу Ла-Манша, коммунизм не мобилизовал и не разделил интеллектуалов в Британии столь же радикально. Как заметил Джордж Оруэлл в 1947 году, «англичане недостаточно интересуются интеллектуальными вопросами, чтобы проявлять к ним нетерпимость». Интеллектуальные и культурные дебаты в Англии (и, в меньшей степени, в остальной Британии) были сосредоточены вместо этого на внутренних проблемах: первые отголоски многолетней тревоги по поводу национального «упадка». Симптомом двойственного настроения послевоенной Англии стал тот факт, что страна только что сражалась и выиграла шестилетнюю войну против своего заклятого врага и приступила к беспрецедентному эксперименту по строительству капитализма всеобщего благосостояния –