Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

В коммунистической партии все подчинялись указаниям сверху, все покорялось политике. «Культура» не была зоной, свободной от следования советским указам. Витторини и его товарищам нужно было принять линию партии в литературе, искусстве и философии или уйти. Следующие несколько лет итальянская партия более тесно связала себя с советской властью, а Витторини и многие другие интеллектуалы откололись. Но несмотря на непоколебимую лояльность Тольятти к Москве, его партия никогда полностью не теряла определенную недогматическую «ауру», будучи единственной крупной коммунистической партией, которая терпела и даже принимала интеллигентские разногласия и автономию мысли. Эта репутация сослужила Тольятти хорошую службу в последующие десятилетия.

Действительно, критики Тольятти из числа некоммунистических левых постоянно заблуждались из-за широко распространенного мнения внутри страны и (особенно) за рубежом, что Итальянская коммунистическая партия не похожа на другие коммунистические партии. Как позже признал Иньяцио Силоне, итальянским социалистам и другим винить следовало только самих себя. Тесные отношения между коммунистами и социалистами в Италии, по крайней мере, до 1948 года, и последующее нежелание марксистов-некоммунистов критиковать Советский Союз препятствовали появлению в итальянской политике явной левой альтернативы коммунизму.

Италия была для Западной Европы особым случаем из-за относительной симпатичности своих коммунистов, но была у нее и еще одна отличительная черта. Свержение Муссолини в 1943 году не могло затмить соучастие многих итальянских интеллектуалов в его двадцатилетнем правлении. Ультранационализм Муссолини был направлен, среди прочего, против иностранной культуры и влияния, а фашизм явно отдавал предпочтение «национальным» интеллектуалам, применяя к литературе и искусству автаркическую политику защиты и замещения, аналогичную той, которая обычно применялась против иностранных товаров.

Естественно, многие итальянские интеллектуалы (особенно молодые) принимали поддержку и субсидии от фашистского государства: альтернативой было изгнание или молчание. Сам Элио Витторини получал призы на фашистских литературных конкурсах. Витторио де Сика был известным актером в фильмах фашистской эпохи, прежде чем стать ведущим представителем послевоенного неореализма. Его коллега-неореалист, режиссер Роберто Росселлини, чьи послевоенные фильмы носили явно коммунистический характер, всего за несколько лет до этого при поддержке властей снимал документальные и художественные фильмы в фашистской Италии, и его случай не был единичным. К 1943 году правление Муссолини стало обыденностью для многих миллионов итальянцев, у которых не было взрослых воспоминаний о каком-либо другом правительстве мирного времени[234].

Таким образом, моральная позиция подавляющего большинства итальянских интеллектуалов в послевоенные годы отражала двойственное международное положение страны в целом, слишком вовлеченной в неприятное авторитарное прошлое, чтобы занимать центральное место в послевоенных европейских делах. В любом случае, Италия долгое время находилась странным образом на периферии по отношению к современной европейской культуре, возможно, из-за собственной центробежной истории и механизмов: Неаполь, Флоренция, Болонья, Милан и Турин образовали отдельные маленькие миры со своими университетами, газетами, академиями и интеллигенциями. Рим был источником власти, покровительства и центром силы. Но он никогда не монополизировал культурную жизнь страны.

В годы после Второй мировой войны могло быть только одно место для истинно европейской интеллектуальной жизни: только один город, одна национальная столица, чьи увлечения и разногласия могли одновременно отражать и определять культурное состояние континента в целом. Его конкуренты были изолированы, уничтожили сами себя или опустились на местечковый уровень. Начиная с 1920-х годов, когда одно европейское государство за другим попадало под власть диктаторов, политические беженцы и интеллектуальные изгнанники направлялись во Францию. Некоторые оставались там во время войны и присоединились к Сопротивлению, став жертвами Виши и нацистов. Некоторые сбежали в Лондон, Нью-Йорк или Латинскую Америку, но вернулись после освобождения. Другие, такие как Чеслав Милош или венгерский историк и политический журналист Франсуа Фейто, не эмигрировали до тех пор, пока советские перевороты в Восточной Европе не вынудили их бежать – и в этот момент казалось вполне естественным, что они поедут прямо в Париж.

В результате, впервые с 1840-х годов, когда Карл Маркс, Генрих Гейне, Адам Мицкевич, Джузеппе Мадзини и Александр Герцен жили в парижском изгнании, Франция вновь стала естественным европейским домом для обездоленных интеллектуалов, координационным центром современной европейской мысли и политики. Послевоенная парижская интеллектуальная жизнь оказалась в итоге вдвойне космополитичной: в ней принимали участие мужчины и женщины со всей Европы, и это была единственная европейская сцена, на которой местные мнения и споры усиливались и передавались широкой международной аудитории.

И поэтому, несмотря на сокрушительное поражение Франции в 1940 году, ее унизительную покорность в течение четырех лет немецкой оккупации, моральную двусмысленность (и даже хуже) режима Виши маршала Петена и позорное подчинение страны США и Великобритании в международной дипломатии послевоенных лет, французская культура вновь оказалась в центре международного внимания. Французские интеллектуалы приобрели особое международное значение как голоса эпохи, а тон французских политических споров олицетворял идеологический разрыв в мире в целом. Еще раз – и в последний раз – Париж стал столицей Европы.

Ирония такого поворота не ускользнула от внимания современников. Именно историческая случайность выдвинула французских интеллектуалов на большую сцену, поскольку их собственные интересы были не менее локальными, чем чьи-либо другие. Послевоенная Франция так же углубилась в свои проблемы сведения счетов, дефицита и политической нестабильности, как и любая другая страна. Французские интеллектуалы по-новому интерпретировали политику остального мира в свете своих собственных навязчивых идей, а нарциссическое самомнение Парижа внутри Франции самовлюбленно проецировалось на мир в целом. Как ярко писал Артур Кестлер, послевоенные французские интеллектуалы («Маленькие кокетки из Сен-Жермен де Пре») «подглядывали за дебошем Истории через дыру в стене». Но История предоставила им особое место.

Разногласия, которые будут характеризовать французское интеллектуальное сообщество в последующие годы, проявились не сразу. Когда Жан-Поль Сартр основал журнал «Новые времена» (Les Temps Modernes) в 1945 году, в редакционную коллегию входили не только Симона де Бовуар и Морис Мерло-Понти, но и Раймон Арон. Это отражало широкий консенсус вокруг левой политики и «экзистенциалистской» философии. Последний ярлык также приклеился к Альберу Камю (скорее, к его собственному неудовольствию), в то время близкого друга Сартра и Бовуар и, судя по его редакционной колонке на страницах ежедневной газеты Combat, самого влиятельного писателя в послевоенной Франции.

Все они разделяли определенную «сопротивленческую» позицию (хотя только Камю принимал активное участие в самом Сопротивлении – Арон был вместе со «Свободной Францией» в Лондоне, а остальные более или менее спокойно пережили годы оккупации). По словам Мерло-Понти, борьба военного времени позволила французским интеллектуалам преодолеть дилемму «быть или делать». Отныне они оказались «внутри» Истории и должны были участвовать в ней в полной мере. Их положение больше не допускало роскоши отказываться от политического выбора; настоящая свобода заключалась в принятии этой истины. По словам Сартра: «Быть свободным – значит не делать то, что хочешь, а хотеть делать то, что можешь».

Еще одним уроком, который, по утверждению Сартра и его поколения, они извлекли из войны, была неизбежность – и, следовательно, в определенной мере желательность