Форт - Бернард Корнуэлл

— Захваченную батарею сейчас окапывают, — сказал Уодсворт, — и нам нужно перебросить туда наши самые тяжелые орудия.

— Самые тяжелые орудия, — эхом повторил Ревир. — И вскипяти чаю, Фрайар.

— Чаю, сэр, да, сэр.

— Самые тяжелые орудия, — снова сказал Ревир, — полагаю, вы имеете в виду восемнадцатифунтовые?

— У нас их шесть, не так ли?

— Так.

— Новая батарея находится близко к вражеским кораблям. Я хочу ударить по ним со всей силы, полковник.

— Мы все этого хотим, — сказал Ревир. Он подошел ближе к костру, который, только что раздутый, ярко запылал. Он поежился. Хоть лето и было в самом разгаре, ночи на востоке Массачусетса бывали на удивление холодными. Он стоял у огня, освещавшего его грубоватое лицо. — У нас мало восемнадцатифунтовых ядер, — сказал он, — разве что коммодор сможет нас ими снабдить.

— Уверен, что сможет, — сказал Уодсворт. — Ядра нужны для обстрела вражеских кораблей, поэтому он никак не может возражать.

— Возможно, — с явной насмешкой произнес Ревир, а затем тряхнул головой, словно отгоняя какую-то неприятную мысль. — У вас есть дети, генерал?

Уодсворта этот вопрос застал врасплох.

— Да, — сказал он после паузы, — у меня их трое. И еще один скоро появится.

— Я скучаю по своим детям, — нежно произнес Ревир. — Очень по ним скучаю. — Он уставился в пламя. — Чайники и пряжки, — с сожалением добавил он.

— Чайники и пряжки? — переспросил Уодсворт, гадая, не прозвища ли это детей Ревира.

— Чем человек на жизнь зарабатывает, генерал. Чайники и пряжки, сливочники и столовые приборы. — Ревир улыбнулся, а затем отмахнулся от домашних мыслей. — Итак, — вздохнул он, — вы хотите забрать два восемнадцатифунтовых орудия с наших позиций?

— Если они ближайшие, то да. Как только корабли будут потоплены, их можно будет вернуть.

Ревир скривился.

— Если я поставлю там два восемнадцатифунтовых, — сказал он, — британцам это не понравится. Как нам защищать орудия?

Это был хороший вопрос. Бригадный генерал Маклин вряд ли будет сидеть в форте сложа руки, пока два восемнадцатифунтовых орудия у него под боком разносят в щепки три шлюпа.

— У полковника Маккоба на батарее триста человек, — сказал он Ревиру, — и они останутся там, пока британские корабли не будут уничтожены.

— Триста человек, — с сомнением произнес Ревир.

— И вы можете разместить для защиты орудия поменьше, — предложил Уодсворт, — а к этому времени окопы должны быть уже хорошо подготовлены. Полагаю, батарея будет в безопасности.

— Я мог бы перевезти пушки под прикрытием тумана, — предложил Ревир. Воздух был влажным, и среди высоких деревьев уже показались клочья тумана.

— Тогда давайте так и сделаем, — энергично сказал Уодсворт.

Если орудия удастся установить к полудню, то к вечеру вражеские корабли могут быть серьезно повреждены. Расстояние было небольшим, и восемнадцатифунтовые ядра ударят с сокрушительной силой. Как только они потопят корабли, гавань будет принадлежать патриотам, а после этого у Ловелла не останется причин отказываться от штурма форт. Впервые с тех пор, как мятежники захватили высоты Маджабигвадуса, Уодсворт почувствовал оптимизм.

Сделать это, подумал он. Сорвать вражеский флаг. Победить.

И тут затрещали мушкеты.

* * *

Капитан Иэн Кэмпбелл повел своих пятьдесят горцев вниз, в деревню, а затем по проселочной дороге на запад, пока рота не достигла края земли Джейкоба Дайса. За ставнями голландца мерцал огонек, говоря о том, что он не спит.

Горцы присели у кукурузного поля, а Кэмпбелл стоял над ними.

— Вы все меня хорошо слушаете? — спросил он их. — Потому что я должен вам кое-что сказать.

Они слушали. Это были юнцы, большинству не было и двадцати, и они доверяли Иэну Кэмпбеллу, потому что он был и джентльменом, и хорошим офицером. Многие из этих людей выросли на землях отца капитана Кэмпбелла, лэрда, и у большинства из них была та же фамилия. Некоторые, по правде говоря, были капитану единокровными братьями, хотя ни одна из сторон этого не признавала. Родители говорили им, что Кэмпбеллы из Баллахулиша — хорошие люди, и что лэрд — человек суровый, но справедливый. Большинство знало Иэна Кэмпбелла еще до того, как он стал мужчиной, и большинство полагало, что будет знать его до тех пор, пока не понесет его гроб в церковь. Однажды Иэн Кэмпбелл будет жить в большом доме, и эти люди, и их дети, будут снимать перед ним шапки и просить его о помощи в беде. Они будут говорить своим детям, что Иэн Кэмпбелл — человек суровый, но справедливый, и будут говорить это не потому, что он их лэрд, а потому что будут помнить ночь, когда капитан Кэмпбелл разделил с ними все риски того дела, на которое он их посылал. Он был человеком привилегированным, человеком храбрым и очень хорошим офицером.

— Мятежники, — Кэмпбелл говорил тихо и властно, — захватили прошлой ночью батарею «Полумесяц». Они сейчас там, и мы собираемся ее отбить. Я говорил с некоторыми из тех, кого они прогнали, и они слышали, как мятежники перекрикивались между собой. Они узнали имя предводителя мятежников, их офицера. Он — Макдональд.

Присевшая на корточки рота издала звук, похожий на низкое рычание. Иэн Кэмпбелл мог бы произнести им зажигательную речь, речь о крови, громе и битве за короля, и будь у него язык ангела и красноречие дьявола, эта речь не сработала бы так же хорошо, как имя Макдональд.

Он, конечно, выдумал существование этого Макдональда. Он понятия не имел, кто возглавляет мятежников, но точно знал, что Кэмпбеллы ненавидят Макдональдов, а Макдональды боятся Кэмпбеллов, и, сказав своим людям, что их враг — Макдональд, он пробудил в них древнюю ярость. Это была уже не война за подавление мятежа, это была родовая кровная месть.

— Мы пойдем через кукурузу, — сказал капитан Кэмпбелл, — и на той стороне выстроимся в линию, а затем ударим в штыки. Идем быстро. И побеждаем.

Больше он ничего не сказал, кроме необходимых приказов, а затем повел пятьдесят человек мимо поля кукурузы, которая была выше головы горца в берете. С воды наползал туман, сгущаясь над батареей и скрывая темные фигуры горцев.

Небо за спиной Кэмпбелла светлело до волчьей серости, но высокая кукуруза скрывала в тени его людей, пока они разворачивались в линию. Их мушкеты были