Форт - Бернард Корнуэлл

Он подумал, что они не захотят подпускать его слишком близко, чтобы он не разглядел состояние стен форта, но, очевидно, ошибся, потому что оба ждали его за засекой. Казалось, им было все равно, хорошо ли он рассмотрит валы. Эти валы находились под постоянным обстрелом орудий Ревира, но на взгляд Уодсворта выглядели на удивление неповрежденными. Может, поэтому британские офицеры и не возражали, чтобы он их видел. Они издевались над ним.

Утром снова шел дождь. К этому времени он уже прекратился, но ветер был влажным, а тучи все еще висели низко и грозно. Сырая погода промочила до нитки людей, стоявших лагерем на высотах, размочила хранящиеся патроны и усугубила страдания ополченцев. Некоторые зашипели в сторону Ловелла, когда генерал провожал Уодсворта до кромки леса, но Ловелл сделал вид, что не слышит.

Засека была побита пушечным огнем, и найти проход в спутанных ветвях оказалось нетрудно. Уодсворту было неловко держать флаг перемирия над головой, и, приближаясь к двум вражеским офицерам, он опустил его. Один из них, тот, что пониже, был седовлас, его волосы виднелись из-под треуголки. Он опирался на палку и улыбнулся, когда Уодсворт подошел.

— Доброе утро, — радушно крикнул он.

— Доброе утро, — ответил Уодсворт.

— Хотя утро-то не очень доброе, не так ли? — сказал мужчина. Его правая рука была в неестественном положении. — Холодное и мокрое утро. Промозглое! Я бригадный генерал Маклин. А вы?

— Бригадный генерал Уодсворт, — произнес Уодсворт и почувствовал себя сущим самозванцем, называя этот чин.

— Позвольте представить вам лейтенанта Мура, генерал, — сказал Маклин, указывая на красивого молодого человека, сопровождавшего его.

— Сэр, — Мур приветствовал Уодсворта, коротко встав по стойке смирно и склонив голову.

— Лейтенант, — Уодсворт отметил вежливость.

— Лейтенант Мур настоял на том, чтобы составить мне компанию, на случай если вы замыслите меня убить, — сказал Маклин.

— Под флагом перемирия? — сурово спросил Уодсворт.

— Простите, генерал, — сказал Маклин, — я шучу. Я бы не счел вас способным на такое вероломство. Могу я спросить, что привело вас к нам?

— Был один молодой человек, — сказал Уодсворт, — офицер-морпех по фамилии Деннис. Я связан с его семьей, — он сделал паузу, — я обучал его грамоте. Полагаю, он ваш пленник?

— Полагаю, что так, — мягко ответил Маклин.

— И я слышал, вчера он был ранен. Я надеялся… — Уодсворт замолчал, потому что чуть было не назвал Маклина «сэр», но вовремя сдержал этот глупый порыв, — я надеялся, вы могли бы заверить меня относительно его состояния.

— Конечно, — сказал Маклин и повернулся к Муру. — Лейтенант, будьте так любезны, сбегайте в госпиталь, хорошо?

Мур ушел, а Маклин указал на два пня.

— Можем расположиться поудобнее, пока ждем, — сказал он. — Надеюсь, вы простите, что я не приглашаю вас в форт?

— Я на такое и не рассчитывал, — ответил Уодсворт.

— Тогда прошу, садитесь, — сказал Маклин и сел сам. — Расскажите мне о юном Деннисе.

Уодсворт присел на соседний пень. Сначала он говорил неловко, просто упомянув, что знал семью Деннисов, но его голос потеплел, когда он заговорил о веселом и честном нраве Уильяма Денниса.

— Он всегда был славным мальчиком, — сказал Уодсворт, — и когда вырос, стал славным мужчиной. Хороший молодой человек, — он сделал ударение на слове «хороший», — и надеется стать юристом, когда все это закончится.

— Я слышал, что бывают и честные юристы, — с улыбкой произнес Маклин.

— Он будет честным юристом, — твердо сказал Уодсворт.

— Значит, он сослужит миру добрую службу, — сказал Маклин. — А вы, генерал? Смею предположить, вы были учителем?

— Да.

— Тогда и вы сослужили миру добрую службу, — сказал Маклин. — Что до меня… я пошел в солдаты сорок лет назад, и вот, двадцать сражений спустя, я всё ещё в строю.

— Не служите добру в этом мире? — не удержался от вопроса Уодсворт.

Маклин не обиделся.

— Некоторое время я командовал войсками у короля Португалии, — сказал он, улыбаясь, — и каждый год на День всех святых там устраивали большое шествие. Оно было великолепно! Верблюды и лошади! Ну, верблюда, признаться, было всего два, бедные паршивые твари, — он сделал паузу, вспоминая, — и вот всякий раз после шествия на площади, которую король должен был пересечь, чтобы попасть в собор, всегда оставалось дерьмо, так что власти отряжали группу мужчин и женщин, чтобы они всё убрали метлами и лопатами. Эти люди выметали с площади всё это дерьмо, оставшееся после верблюдов и лошадей. В этом и есть работа солдата, генерал, — убирать дерьмо за политиками.

— Этим вы здесь и занимаетесь?

— Разумеется, — ответил Маклин. Он достал из кармана мундира глиняную трубку и зажал ее в зубах. Искалеченной правой рукой он неловко держал огниво и чиркнул по нему левой. Вспыхнула ветошь, Маклин раскурил трубку, а затем захлопнул коробочку, гася пламя. — Ваши люди, — сказал он, когда трубка раскурилась, — разошлись во взглядах с моими людьми, и мы с вами, генерал, вполне могли бы договориться между собой, но наши господа прийти к согласию не сумели, и теперь нам с вами предстоит решать их споры иным путем.

— Нет, — сказал Уодсворт. — По-моему, генерал, вы и есть тот верблюд, а не уборщик.

Маклин рассмеялся.

— Паршивый-то уж точно, видит Бог. Нет, генерал, не я навалил эту кучу, но я верен своему королю, а это его земля, и он желает, чтобы я ее для него сберег.

— Король мог бы и сам ее сберечь, — сказал Уодсворт, — если бы избрал любое правление, кроме тирании.

— О, ну конечно, он такой тиран! — все так же насмешливо произнес Маклин. — Ваши предводители люди состоятельные, я полагаю? Землевладельцы, не так ли? И купцы? И юристы? Это мятеж, возглавляемый богачами. Не находите странным, как такие люди умудрились добиться такого процветания при тирании?

— Свобода — это не свобода процветать, — сказал Уодсворт, — а право делать выбор, который влияет на нашу собственную судьбу.

— Но разве тирания позволила бы вам процветать?

— Вы ограничили нашу торговлю и обложили нас налогами без нашего согласия, — сказал Уодсворт, жалея, что его голос звучит так поучительно.

— А! Так наша тирания в