Попович - Сергей Александрович Шаргунов

– Ты чё не пьёшь? – спросила она подозрительно и заставила опрокинуть до дна.

Лука опьянел почти мгновенно, вероятно, с непривычки, на голодный желудок, и от переживаний.

Опьянение сделало его и наблюдательным, и отвлечённым: он озирался, то зависая на чём-то, то перескакивая дальше. Солёные огурцы в миске… Схватил лучший огурец, толстый и уродливый, стал жевать, высасывая, увидел парочку яиц в скорлупе, консервную банку с окурками, тарелку с недоеденной вермишелью, липко-белой от майонеза, перевёл взгляд: две шторки на небольшом окне, газовая плита с красным баллоном, рукомойник в углу, желтоватые обои с подтёком, из соседней полуоткрытой комнаты безмолвно бросал отсветы телевизор… У Гали – он наконец смог её рассмотреть – лицо было жухлое и опухлое, но и накрашенное. Чуть приплюснутый нос. Как бы расквашенные яркие губы. Массивный подбородок. Она откинулась на спинку стула, куря и вытягивая ноги в тёмных сетчатых чулках. Необычно большая для этого края низкорослых людей и деревьев. До груди у неё густо свисали, завиваясь, чёрные волосы.

Снова выпили. То ли самогон был плох, то ли просто не его напиток, но Луку чуть не вывернуло. Он зацепил пальцами и отправил в рот холодную отвердевшую вермишелину, потом ещё две, слипшиеся, следом яблочко… Вермишель с ранеткой – ничего закуска. Галя стала допытываться о нём. То, что он москвич, впечатлило её не так – она там в детстве была, – как то, что он живёт у отца Демьяна и сам – Лука признался, язык затанцевал по гололёду нёба – сын священника.

– Попович, – сказал он с самоиронией, но хвастливо.

– Попович, – повторила Галя, – а без креста. Ну и правильно. Чё его носить?

Он посмотрел на неё пристальнее, удерживая скользивший взгляд, но тут из комнаты, той, которую освещал телевизор, раздался стук. Стучали в окно, точно хотели разбить. Галя матюгнулась, вскочила, скрылась в комнате, откуда продолжила материть стучавшего, так что он снова сильно стукнул и вероятно, ушёл, потому что она вернулась.

– Думают, мы с тобой того… – она засмеялась, раздвигая губы и с удовольствием показывая зубную щербину. – А пусть завидуют…

– А вдруг они ворвутся?

– У меня топор есть, – сказала она мгновенно, как о давно обдуманном.

Лука потянулся к её пачке красного «Мальборо». Чиркнул спичкой, закурил и немедленно закашлялся. Ввинтил сигарету в скопление окурков, гася огонь, пытаясь унять сотрясший его надрывный вихрь и всё равно кашляя.

Галя шмякнула его по спине, подлила:

– Запей… Если куришь, надо бухать. Ну, чтоб всё получалось!

Они столкнулись стаканами. Лука глотнул, и кашель действительно стал проходить.

Она что-то заметила в его глазах и спросила враждебной скороговоркой:

– Ты кого моя подозревашь-то?

Прозвучало так грозно, что Лука не нашёлся с ответом. Она затянулась и с шипением выдохнула дым вверх.

– Отец Демья-а-ан, – издевательски напела и показала крупные зубы, сквозь которые медленно выдавила: – Не-на-ви-жу.

Зубы были как слово, незримо написанное на них печатными буквами.

Пытаясь не разозлить её и борясь с опьянением, он стал участливо слушать, он зависел от неё и не хотел оказаться за её порогом в дикой ночи. Она путано излагала какую-то историю, с паузами, затяжками дымом, повторами фраз, выжидательными взглядами, под его кивки и мягкие вздохи, но сама история оказалась проста.

Её сын учился с дочкой отца Демьяна, родной, не приёмной, и захотел на ней жениться. Отец Демьян поставил условие: пусть его мать перестанет торговать самогонкой. Галя отказалась: «Ты кто такой мне указывать?» Отношения сына с девушкой разладились, она уехала из деревни. Парень начал пить, прошлым летом выпил и утонул в реке.

Лука виновато молчал, понимая, что лучше молчать.

– Знаешь, что с ним никто из его детей не живёт? Только приёмные! Родные выросли и послали. Сын тоже поп, а знать его не хочет. И жена от него ушла. В Читу уехала. Квартиру отняла. Такой он чёрт. А он девку поселил эту, коней с ней развёл…

Лука захотел возразить, заступиться за Христину и отца Демьяна, но и тут смолчал, лучше не спорить. Да и сказанное чем-то пришлось ему по душе, смягчая то чувство вины, из-за которого он пошёл в деревенский клуб, а попал в этот дом.

Он молчал, вдыхая резкий запах самогона, душный – дыма, кислый – яблочных огрызков, землистый – всего этого дома, и ещё один, волнующий, – запах плоти, исходивший даже не от Гали, а словно от некоего невидимки между ними.

Он то и дело переводил взгляд на её грудь, на соски, которые были различимы сквозь несвежую ткань, особенно когда та натягивалась. Эта женщина с её статью, грудью, бёдрами, губами, но и морщинами, складками век, прокуренностью, была нечто среднее между зажигательной ведьмой и Бабой Ягой. Уже страшновата, но ещё интересна. Неужели так бывает?

Она снова разлила в стаканы и выпила, не замечая, что он пьёт не по полной, навытаскивала из банки ещё огурцов и рассказала про первого мужа, который погиб в драке… про второго, который сел из-за драки, кого-то убили, а он прятался, раз прячешься – значит, нашли виновного, вышел, но они не живут, хотя и хотел, у неё своя жизнь… про местных пацанов, пока не ходи никуда, они злые теперь, что ты их кинул, встретят – порвут, до утра не ходи… Лука закивал с благодарностью, тем более, словно в подтверждение, на улице что-то глухо стукнуло.

Она опять заговорила про отца Демьяна, местные попа не любят, в школе – общак, все скидываются зоны греть, там у каждого второго отец или брат, у всех вымогают, не хочешь – заставим, но он своим детям запрещал. В деревне был колхоз большой, поэтому и ДК такой красивый, сейчас нечем заниматься, попивает народ. Разве ж у неё легкая жизнь? Пойло гонит, ночью не спит, всякая тварь в окно лезет… А как иначе? Сын был, мог выйти, разогнать… Теперь она, считай, за мужика. Когда моложе была, в город уехала, подруга позвала, работали на массаже, хорошие деньги, но тяжело, устаёшь, и клиенты разные, из Азии бывали совсем грязные, массируешь и плачешь…

Лука давно приметил: с ним охотно делились тайнами, легко откровенничали те, кто его старше.

Он хорошо понимал и слушал взрослых, гораздо лучше, чем ровесников. Ровесников вокруг не было долгое время, зато он с детства привык по-свойски разговаривать со множеством разных, по-разному причудливых взрослых, составлявших их приход, и даже с незнакомцами, среди которых попадались люди опасные и мутные. Его не смущали и даже бодрили самые странные типы. Он всё равно смотрел на каждого по-доброму,