Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Безо всякого сомнения, братцы, никакая другая нога в тутошних местах не бывала. Сколь шли, ни пенька, ни зарубки.

— Тунгус давеча верно говорил: все туточки береженное и заговоренное.

— Несешь незнамо что! Кто тут чего беречь будет? На сотни верст пустота одна.

— Не скажи. От той пустоты хужей, чем от не знаю чего. Маята такая, словно покойник в доме. Не сидится, не спится, ни кусок в горло не идет.

— Тебе, что ль, не идет? Я на погляд к коням обернулся, он уже ложку облизал и за голенище пристраивает. Всем бы так не шло, куда как с добром.

— Нервенность тут, конечно, какая-то обретается. Спать охота — спасу нет, а глаза закроешь — страх нападает. Незнамо чего боишься.

— Чего тут бояться, окромя своей глупости? С ею и от чужого чиха штаны обмочишь.

— Как хотите, служивые, — не выдержал наконец самый пожилой, с отчетливой сединой казак, — а я уже и хорунжему доложился — особенность у меня такая имеется. Ежели позади кто в спину глядит, живьем ощущаю. Безо всякого промаху. Сколь разов проверял, хмельным даже не ошибался. Обернусь, так и есть — глядит!

— Кто глядит-то?

— Да хоть кто. Окромя баб, разве и ежели кто безо всякого смыслу пялится. А со смыслом, так ажно в затылке чешется и по спине мураши.

— Ну и чего? Об этом, что ль, хорунжему докладал?

Никита, осторожно обмывавший ледяной водой рану лежавшего чуть в стороне от костра казака, насторожился, прислушиваясь.

— Докладал, что какой уже день по спине не мураши, а змеюки елозят. Сколь разов ни оборачивался, позади только этот обормот с конягой плетется. А он и прямо-то никогда не глядит, все по сторонам глазами швыркает. Опасается, что ль, кого? А, паря? Тебя мамка по малолетству случаем в лохань не роняла? Или родился такой, что о каждый сучок запнуться рад?

— Не скажи, дядька Кондрат. Ты-то не видал, а мы очень даже дивились, как он под наши пули за конягой полез. Мужичок очень даже занятный.

— И коняге, глазом видать, полегчало. Совсем уже пропащий был.

— А мы сейчас это дело и спроверим, — оживился пожилой казак. — Я к нему спиной поворочусь, а вы проследите, чтобы он глазом не шарил, прямо мне в затылок глядел.

Никита выпрямился и, бессильно опустив руки, глядя в сторону, тихо заговорил: — Я, дяденьки казаки, сам не образумлюсь, чего со мною за какие грехи сталось. Иду за вами, иду, а душа незнамо где со страху. Ране бывало помолишься — полегчает. А нынче перекрестишься, так ровно кто за руку назад тянет. Такой страх нападет, хоть криком кричи.

— Боишься-то кого? Нас, что ли?

— Никак нет. Я от вас никакого зла не поимел. Поотстать пуще смерти боюсь. ОН следом идет.

— Кто?

— Кто идет-то? — спросили сразу несколько казаков.

— Не знаю кто, только идет. Оглянуся — нет никого. Начну молитву читать — все одно не пущает.

— Куда не пущает?

— Несет хрень знает чего!

— Как не пущает-то?

— Душу не пущает. Она после креста очнуться должна. А оно давит и давит вот здеся. Сил уже никаких нету.

— Ты про душу попу своему двуперстому обскажешь, ежели живым до него добредешь, — почему-то еще больше озлобился на слова Никиты пожилой казак. — В спину мне гляди! Сюды вот! — Он ударил себя ладонью по шее. — Враз разберем, кто следом шарашится, а кто рядом стоит. Смотри, тебе сказано!

— Смотрю, дяденька, — покорно согласился Никита, уставившись на широкую спину казака.

Тот поерзал, устраиваясь поудобнее, и замер, словно прислушивался к чему-то. Чуть погодя дернул правым плечом и спросил: — Глядит?

— Как мышь на кота, — хохотнул кто-то из казаков.

К костру подошли давно прислушивавшиеся к разговору Ильин и Иван Рудых.

— Держалась кобыла за оглобли, да и упала, — с плохо скрытым торжеством повернулся к Никите затеявший испытание казак. — Ползают гадюки! Ажно холодно стало.

— Ползают, говоришь? — недобро прищурился Иван Рудых. — А ну, отворотись! Сиди, как сидел! Пусть он при нас теперь на тебя пялится. Для окончательного приговору. Только, чтобы ошибки какой не случилось, никто, окромя его одного, на тебя глядеть не должон. Все в сторону отвертайся! На коней глядите, чтоб не сбегли. Отвертайтесь, отвертайтесь!

Собравшиеся у костра, кто улыбаясь, кто хмурясь и похмыкивая, отвернулись от напрягшего широкую сутулую спину Кондрата. Отвернулись и Ильин с Иваном, только хорунжий, прежде чем отвернуться, натянул на самые глаза Никите свою фуражку и, обняв за плечи, развернул его вместе с собой.

— Ты, Кондрат, это самое… Покажилься хорошенько, чтобы ошибки не получилось. Пускай они подольше по тебе поелозят, мураши эти. Глядишь, все наше общество от неведомо чего уберегешь. Как они там, елозят?

Кондрат довольно долго молчал, словно проверял себя, потом медленно поднялся на ноги и повернулся к казакам, которые, сдерживая улыбки, смотрели на него во все глаза. Один лишь Никита по-прежнему стоял в нахлобученной на глаза фуражке. Осознав, что насчет парня у него вышла промашка, Кондрат растерянно стал поглаживать бороду, но потом, укрепившись в своих недавних ощущениях, решил все-таки настаивать на своем.

— Ты, паря, не серчай, что насчет тебя у меня соображение было. Только, сколько себя помню, ни разу еще в этом деле промаха не допускал. Выходит, кто-то другой пялился. Ровно на мушке держал, ажно шея вспотела.

— Это она у тебя с конфузу помокрела, — под дружный хохот выдвинул версию кто-то из казаков. — Мы все отворотясь сидели.

— Видать, не все.

— Все, Кондрат Степанович, как есть все. Чтобы без всяких сомнениев. Не одному тебе невесть что чудится.

— Ну. Прижмуришься, чтобы дремнуть хоть маленько, сразу хрень всякая в башку лезет. Сидишь потом, как филин, всю ночь глазами ворочаешь. А потом с недосыпу в седле качает.

— Тунгус наш давеча неспроста в костер соль, пшено, чай и еще чего-то по горстке покидал. Говорит, ихний Огды-Бог сердится, что мы сюда наладились. Очень даже просто пакость устроит, ежели соответствовать не будем.

— Чему соответствовать-то?

— Ну, видать, чтобы никакой обиды ему не случилось.

— У них свой Бог, у нас свой. Кому молиться, тому и пригодиться. Наш Николай-Угодник в обиду не даст, ежели что.

— Завели, как бабы на завалинке, — не выдержал Иван Рудых. — Вон, господин топограф объясняет, что от большой высоты разные головные переживания, а то и видения могут происходить. Мозгам воздуха не хватает, так они от этого вроде как сбиваются на разную чепуховину. Мы когда на Кавказе горцев