Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

выражение, жрать хотелось. Бред уже начинался. Черт знает что казалось. Смешно. Плелся за вами, как за единственным спасением. Хорошо еще, что вы не спешили. Судя по всему, и для вас сия местность terra incognito. Как и дальнейшее продвижение. Так что давайте баш на баш, как любил говорить некто Гуняй. Слышали, наверное? Бывший соратник по общему делу. Страшный человечище. Это правильно, что вы его первым уничтожили. Я его всерьез опасался. Предвидел, что в последний момент может не сложиться… Мало пока еще у нас с ними общих точек. Хотя, в конце концов, именно из таких, как он, будет выковываться становой хребет революции. Под нашим руководством, конечно. Для них чем больше крови, тем убедительнее цель. А остальная сволочь его даже не похоронила. Бросили, как собаку. Сидит там, у камушка, зубы скалит… Правильно, Ильин, вы сориентировались. Жизнь дороже светлых идеалов.

— Мне кажется, вы это сейчас про себя сказали, — не удержался Ильин.

— Про себя тоже. Живым я принесу революции больше пользы, чем будучи трупом в тайге, где гнус за сутки обглодает до костей. И никто не будет знать, что и как. Сочтут предателем. И все из-за каких-то семнадцати пудов золота. Смешно. Походатайствуйте за меня, Ильин. Вы ведь все-таки когда-то сочувствовали нашим взглядам. Господин ротмистр, хотя вы и жандарм, но человек, наверное, по-своему благородный. Я спасаю ваш отряд от будущих неизбежных неприятностей, выкладываю всю подноготную, вплоть до места, а вы всего-навсего позволяете мне передвигаться с вами до первого населенного пункта, после чего я бесследно исчезаю. Считаю, для вас сделка выгодная. Одна голова за… Сколько вас осталось? Раз, два три, четыре… А вообще, если я сейчас не поем, то, кажется, навсегда избавлю вас от своего присутствия…

Потеряв сознание, Зельдович медленно сполз на землю.

— Позаботьтесь! — нехотя приказал подъесаул и, не оглядываясь, пошел к своей палатке.

Один из казаков плеснув из манерки в ладонь воды, брызнул на лицо тут же очнувшегося Зельдовича. Другой поставил перед ним котелок с недоеденной кашей, бросил в него ржаной сухарь. Ильин протянул свою ложку. Молодой смешливый казак, не опуская винтовки, пристроился за спиной Зельдовича и с интересом смотрел, как тот жадно стал поглощать пищу. А еще двое по знаку Ивана Рудых, взяв винтовки наперевес, направились к скале, из-за которой появился неожиданный гость.

— Только не причисляйте себя к спасителям, — брезгливо отворотясь в сторону от жующего пленника, медленно, словно размышляя, заговорил ротмистр. — Наш маршрут очень далек от тех мест, где нас якобы поджидают ваши сотоварищи. В очередной раз ошиблись, кто снабжал вас сведениями. Теперь мы их очень даже просто вычислим. Элементарное арифметическое действие. За это вас действительно можно пока оставить в живых. Но если будете юлить, подкинем в ваш руководящий орган… Что там у вас сейчас? Комитет? Штаб? Вот и оповестим о вашей роли в очередном провале тщательно продуманного экса.

Ротмистр выдержал небольшую паузу, ожидая реакции на свои слова и, не дождавшись, продолжил:

— Впрочем, такого варианта можно избежать, если вы хорошенько поразмыслите над своим положением.

— Если я вас правильно понял, предлагаете мне сотрудничество? — не переставая жевать, уточнил Зельдович.

— Поскольку своей шкурой, простите за грубость, вы дорожите больше, чем завиральными идеями о братстве и равенстве, отказываться вам ни малейшего резона.

— Нарушаете правила конспирации, господин жандарм. Смотрите, сколько свидетелей нашего разговора. Стоит кому-нибудь из них проговориться, и наше возможное сотрудничество потеряет всякий смысл. Не так ли, Ильин? На вашем лице прямо-таки вопиет страдание за несовершенство рода человеческого. Но тут уж ничего не поделаешь. Ни-че-го! Что есть, то есть. Других даже в ближайшее тысячелетие не предвидится. И очень даже хорошо, что не предвидится.

— Хорошо? — с каким-то болезненным удивлением переспросил Ильин.

— Не понимаешь, Исусик доморощенный? Все просто, как два пальца, которыми то и дело крестится этот несовершеннолетний дурачок. Если все будут хорошими, добрыми и честными, человечество так и останется медленно загнивать в вонючей блевотине всепрощения. Сладкий сон, золотая мечта размягченных мозгов бюргеров, которые больше всего на свете боятся движения, борьбы, крови. Да если бы не было войн и революций, мы бы до сих пор жили бы в пещерах и молились на луну или безносую каменную бабу. Прогресс человеческого общества, как вам ни противно будет это услышать, происходит от его несовершенства. Подлецы, предатели, завистники, воры, убийцы, сотрясатели основ вынуждают жалких людишек хвататься за вилы и топоры, за револьверы и бомбы, изобретать динамит, строить виселицы и гильотины. Когда их основательно припекает, они начинают искать выход, чтобы изменить невыгодные для них обстоятельства. И вольно или невольно, шаг за шагом продвигаются вперед. В этом смысл человеческого существования! И никакому вашему Христу его не изменить.

— Оригинально. Воры и подлецы в роли спасителей человечества, — хмыкнул ротмистр, поднимаясь. — Представляю, каким будет будущее мироустройство, если им займутся вам подобные. Уж лучше Страшный суд.

— А это и будет самый настоящий страшный суд! — закричал Зельдович в спину отвернувшемуся ротмистру. Судя по всему, от запредельной усталости и всего перенесенного за последние дни он потерял всякое ощущение реальности. Привыкший ораторствовать перед внимательным кружком единомышленников, забыл, где находится, с кем и почему начал этот разговор, и теперь истерически озвучивал самые сокровенные свои размышления, окончательно укрепившиеся в нем за время последних событий и двухнедельных скитаний по так ужаснувшему его беспредельному пространству тайги.

— И срок его уже сегодня, сейчас! Нельзя откладывать! Все сгодится! Все и всё! Лишь бы скорее. Проснетесь утром, а оно уже свершилось. Раз и навсегда! Все старое в огонь, в пропасть, на дно! Заря нового мира должна быть чистой и яркой!

— Позвольте только поинтересоваться, — с делано-скучающим выражением лица и голоса спросил ротмистр. — Насколько я вас понял, придется основательно-таки потрудиться, стирая с лица земли тех, кто так вам ненавистен: миллионы и миллионы несогласных с вами людей. Многотрудная работа, Зельдович. Хватит ли динамиту и виселиц? За ночь, пожалуй, и не управиться. Достанет ли у вас палачей на такой поворот событий? Или вы еще не задумывались над подобными мелочами?

— Ха-ха, и еще раз ха! — Попытка улыбки исказила распухшее лицо Зельдовича гримасой невольной боли. — Вы же неглупый человек, ротмистр. Главное — только начать, столкнуть камешек. Я, когда шел за вами, поскользнулся на осыпи. Камешек из-под ноги покатился, а несколько секунд спустя за ним уже неслась лавина, сметая все на своем пути. Все и всех. Постигаете? Достаточно умно брошенного камешка — и в живых останется лишь тот, кто это камешек столкнул.

— Он сошел с ума, — шепнул Ильин