Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

и снова раскладывают огонь. После трехчасового печения этот хлеб вынимают из углей, горячий разламывают на куски и, наложив в сосуд, наливают водой. Через несколько часов начинается второе брожение, продолжающееся до следующего дня. Наконец массу процеживают, разливают в бурамы (шаровидные сосуды) и раздают. Кордофанская мериза — напиток в высшей степени приятный, освежительный и служит лакомством старым и малым, богатым и бедным; во всяком случае, он гораздо здоровее солоноватой воды, наполняющей большую часть колодезей кордофанского плоскогорья. Здесь в Гашабе люди и скот пьют из одной цистерны, которая имеет до 27 сажен глубины и наполнена стоячей водой, солоноватой, мутной и тинистой. Она содержит так много соли и селитры, что при кипячении на стенках сосуда отлагается довольно толстая корка.

Одежда маджанинов также не отличается от одежды хассание. Маленькие девочки носят, как и в Судане, рахад и отлично понимают, что он к ним очень идет. Между взрослыми девушками, то есть достигшими двенадцати- или тринадцатилетнего возраста, встречаются фигуры идеальной красоты; нередко и черты лица их также привлекательны. Они украшают себе голову и шею кусочками янтаря, цветными камнями, например сердоликом, стекляшками и т. п.; бедные украшаются кольцами из желтой меди, рога, слоновой кости и даже железа; у богатых встречаются даже серебряные пряжки. Женщины все без исключения очень тщеславны, чрезвычайно заботятся о своем украшении и почитают великим стыдом, когда волосы у них не напитаны салом или жиром. Они быстро стареют и тогда становятся настолько же уродливы, насколько в молодости были красивы. На них лежат почти все тяжелые работы; мужчины работают мало: занятия их ограничиваются добыванием дерева, еще они таскают воду да пасут стада; а остальное время проводят в полном отдыхе по своим токулям.

Маджанин любит петь и танцевать. Петерик, который был далеко не прочь полюбоваться на красивых, стройных танцовщиц, поощрял их щедрыми подарками, и на эту приманку ежедневно собирал всех девушек селения на «фантазию» перед своим токулем. Пляска их не похожа на танцы рауазий и феллахских женщин в Египте. Они становятся в широкий полукруг, поют и хлопают в ладоши; одна из девушек выступает вперед и начинает плясать. Мерными шагами, в такт пению и перегнув назад верхнюю часть тела, подходит она к избранному кавалеру, постепенно и с изысканным кокетством раскрывает перед ним свою грудь, в начале танца прикрытую фердахом, потом наклоняется вперед и с размаху задевает его по лицу своими распущенными волосами, которые пропитаны жиром. После этого она с томными глазами медлительно отступает назад, а другая девушка начинает ту же самую процедуру, потом третья, четвертая и так далее, пока не перетанцуют поочередно все. Мы, европейцы, охотно бы обошлись без прикосновения жирных волос, но надо было посмотреть на пламенные глаза кордофанского юноши, принимавшего участие в танце и осчастливленного таким помазанием со стороны красавицы, чтобы понять, как драгоценно должно быть такое явное отличие, такое роковое проявление нежности. Как гордо и страстно посматривал он на возлюбленную плясунью и с какою радостью втирал себе в лицо попавший на него жир! Оба пола здесь в высшей степени наклонны к чувственным наслаждениям, однако ж женщины гораздо более стеснены относительно супружеской верности, чем настоящие хассание. Совершенно несправедливо рассказывают некоторые путешественники, будто бы женщины кордофанских селений пристают к иностранцам и грозятся избить палками того, кто не соглашается воспользоваться их благосклонностью.

Пребывание в Гашабе было далеко не из приятных. Мы бы еще довольно легко перенесли лишение хорошей пищи, если бы к нему не присоединился недостаток в питье. При сильной засухе, зное и обычной притом жажде мы принуждены были часто прибегать к воде, добываемой из местного колодца, в сравнении с которой вода Бахр-эль-Абиада наверное показалась бы нам нектаром; между тем даже туземцы находят ее очень дурной в сравнении с водой Голубого Нила. Неудивительно, что питье из гашабского колодезя вскоре возобновило нашу лихорадку. Барон страдал больше, нежели я. Пока он трясся от озноба, лежа в токуле, я мог, по крайней мере, ходить на охоту, что всегда может доставить развлечение. Каждый день выезжал я на своем хеджине в степь, и хотя отвратительный асканит очень мешал мне, а мое чужеземное одеяние часто спугивало местных зверей, однако же мне удалось овладеть довольно большим количеством редких птиц. Я приучил своего хеджина стоять смирно, пока я стрелял с его спины: вначале после каждого выстрела он неизменно бесился и нес меня в сторону. За седлом я возил с собой кордофанского слугу, который доставал и приносил мне убитую добычу, как собака. Впрочем, и его следовало дрессировать для охоты, потому что он имел вредное обыкновение каждому убитому животному перерезывать горло, приговаривая: «Бэ исм лилляхи эль рахман эль рахим»[148]. В самом селении мы устроили также особую охоту. У одного араба была пара полудиких страусов, которых мы купили и застрелили, чтобы препарировать их. Отличное мясо страусов мы, конечно, съели; оно нежнее говядины и имеет превосходный вкус дичи.

Двадцать второго марта рано утром бимбаши выехал из Гашаба, а мы в тот же день последовали за ним перед солнечным закатом и после трех или четырех часов езды остановились отдохнуть среди степи. На другой день рано утром мы поехали дальше. У меня так разболелась нога и притом мой верблюд был так плохо оседлан, что я едва мог держаться в седле и, не доехав до Джоэмада (в шести немецких милях от Гашаба), опять был сброшен своим взбесившимся верблюдом, и притом прямо в мимозовый куст. Исцарапанный, истерзанный, в разорванном платье, с трудом выполз я из колючего кустарника и уже на простом скромном осле продолжал путь. Тщедушная моя скотинка вскоре отстала от длинноногих верблюдов; я очутился один, направляясь вслед за караваном, опять разболелся и в пароксизме лихорадки с величайшим трудом добрался до деревни и вошел в первый попавшийся токуль. Тут я попросил анкареб, воды для питья и позволения отдохнуть, потому что был очень болен. Добродушные хозяева хижины приняли меня ласково и немедленно удовлетворили мои просьбы. Вскоре пришел живущий поблизости шейх, осведомился о моем здоровье и приложил всякие старания к облегчению моих страданий. Мне принесли воды, настоянной на кисловатых лепешках дурры, и этот напиток чрезвычайно освежил меня. К вечеру лихорадка прошла, я встал и с благодарным сердцем покинул своих приветливых хозяев.

Шейхи всех селений в Судане обязаны давать приют всякому путешественнику, поэтому в каждой деревне есть просторное, прохладное жилье для проезжих, однако со стороны совершенно чужого человека, приютившего меня так охотно и добродушно, это было