Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

и к которым вскоре присоединилось множество других хижин, также носили вначале название эльабиад, перешедшее наконец в «эльобеид». Город, возникший из этого селения, еще и нынче обозначается в письменных документах как «Эль-Абиад».

Проводник привел нас прямо к дому «превосходнейшего человека». К удивлению нашему, мы въехали в грязный двор. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания, не оказал нам никакой помощи, и мы принуждены были сами хлопотать о своем размещении. Как мы ни были измучены и утомлены, но наконец рады были и тому, что нам отвели на ночлег жалкую рекубу, из которой для этого повыгнали ворчавших невольников. Среди ночи мы были разбужены страшным шумом. Наши погонщики верблюдов перепились вместе с хозяйскими слугами, из-за чего-то поссорились и начали драку. Ясно, что нельзя было оставаться дольше в доме такого «превосходнейшего человека», оказавшего нам притом такое удивительное гостеприимство. Мы решились в ту же ночь искать другую квартиру. Барон приказал погонщикам навьючить весь багаж сызнова, а сам уехал отыскивать другое помещение. Я же остался и, вооружившись нильской плеткой, наблюдал за строжайшим выполнением приказа. Хотя на эту ночь мы не отыскали себе другого приюта в городе, покоившемся непробудным сном, однако добились того, что оторопевшие слуги больше нас не беспокоили.

На другой день при высоком поручительстве векиль эль мудирие, то есть чиновника, правившего областью за отсутствием губернатора, нам отворили ворота жилища одного французского резидента по фамилии Тибо, которого в ту пору не было дома. Когда мы заявили о своем европейском происхождении, вся домашняя челядь этого отличного человека приняла нас с величайшей готовностью и немедленно доставила нам все нужное.

Впоследствии мне довелось познакомиться с человеком, гостеприимством которого мы пользовались в Обеиде. Во всем Судане он известен под именем шейха Ибрагима, живет здесь уже тридцать лет, равно любим арабами, турками и европейцами, а со всевозможными бедуинами состоит в теснейшей дружбе. В обществе европейцев он развеселый, даже слишком веселый малый, а в присутствии мусульман становится важным шейхом, который никогда не произносит имени Пророка, не прибавив к нему восклицания «Аллах муселлем ву селлем аалеиху»[150] и не поцеловав притом свою собственную руку с обеих сторон. Всех мусульманских святых он, кажется, чтит не меньше самих правоверных, о воспитании верблюдов и лошадей говорит с толком и умеет притом как настоящий купец различным образом ладить с турками, арабами и бедуинами. Он умеет распознавать настоящие дамасские клинки и не упускает случая в присутствии турок расхвалить их по сравнению с менее ценными «табанскими» клинками; почтительно обращается с губернатором области и называет его не иначе, как эффендина (ваше великолепие) — словом, в совершенстве постиг «тартиб эль беллед», то есть местные нравы и обычаи. В собственном доме он гостеприимен, как араб, и, как настоящий патриарх, неограниченно властвует над стадами своих невольников, верблюдов, быков, овец и коз; в диване, то есть в гостиной своих лучших друзей, он, несмотря на пятидесятилетний возраст, при случае с юношеским жаром танцует грациозную польку. До сих пор он счастливо избегнул зловредных влияний климата и в сущности еще бодрее, чем кажется с виду. Его волосы и борода рано поседели во время одного очень трудного переезда через Бахиуду, где он по целым дням мучился жаждой, от которой даже умерли на его глазах трое из его спутников. Для утоления жажды он принужден был прибегнуть к верблюжьей моче и наконец, почти полумертвый, добрался до реки.

Тибо, конечно, сумел бы удержать нас в Обеиде даже дольше, чем мы сами того желали, но в его отсутствие нам здесь совсем не понравилось. Охота в окрестностях города вовсе не удавалась, занятий никаких не было, и потому нас обуяла такая скука, какую я впоследствии испытал еще только раз — в Александрии. Поэтому 13 апреля мы таки уехали из Обеида в Мельбес, селение, лежащее на юге Кордофана среди девственного леса, обещавшего нам богатую добычу. Выехав за город, я остановил своего дромадера, чтобы еще раз взглянуть на Эль-Обеид, который теперь расстилался перед нами как на ладони.

Эль-Обеид лежит на необозримой равнине южной части Кордофана, по Рюппелю под 18°11′ с. ш. и 27°48′ в. д. (Париж), и находится от Бахр-эль-Абиада в тридцати пяти немецких милях, а от восточной границы Дарфура по большей мере в двадцати милях. Город состоит из нескольких частей, что происходит от чрезвычайного разнообразия его обитателей. В Урди[151], то есть лагере, живут турки и состоящие под начальством солдаты, в Данакле, или Данагле, пришельцы из Нубии (их называют данагла)[152], в Мархарба северяне, состоявшие прежде на службе у правительства, то есть алжирцы, фецанцы, марокканцы и т. д. и наконец в Такарни, или Тархарни, живущие здесь такрури, или тархури.

Главный квартал города называется Урди. Здесь находятся дворец губернатора — одноэтажное здание, сбитое из глины, с плоской крышей; диван — широкий, прохладный сарай или балаган с небелеными стенами; жилища всех чиновников — токули, окруженные крепкими земляными валами; казармы, госпиталь и рынок. Казармы не что иное, как штук сорок токулей, построенных в два ряда и окруженных одной крепкой непроницаемой зерибой в десять футов вышины и пять футов толщины. Внутри этой ограды, кроме хижин, имеется еще довольно просторная площадка. Госпиталь построен в таком же роде, но устроен во всех отношениях хуже хартумского: неумелые врачи и совершенно невежественные аптекари хозяйничают там таким отвратительным образом, что попадающий туда больной считает дни, проведенные в госпитале, самым ужасным наказанием. Над головами здоровых и больных солдат в казармах и в госпитале поселились маленькие аисты Судана. Они строят себе прочные и просторные гнезда под страусовыми яйцами, украшающими вершину каждого токуля, и там спокойно кладут свои яйца. Иногда и священный ибис гнездится на большом дереве, стоящем среди города. По крайней мере, на одном харази видно зараз от двадцати до шестидесяти гнезд различных птиц, принадлежащих к более или менее близким между собою видам.

Здешний рынок очень дурен, хотя торговля ведется значительная. Торг начинается не ранее трех часов пополудни, да и невозможно, чтобы многочисленные торговцы и покупатели собирались в раннюю пору дня на этой пыльной, обширной площади, на которой нет ни малейшей тени и никакой защиты от знойных лучей солнца. Товары разложены не в прохладных крытых лавках, а под простыми навесами, состоящими из самых легких циновок. Купцы располагают свои товары на бычачьих шкурах, даже не выделанных. Обыкновеннейшими предметами торговли служат: бумажные ткани, стеклянные бусы, плохой местный табак, зерна дурры и дохна, тамариндовые лепешки и съестные припасы. Хлебопеков