Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

вовсе не водится. Среди базара сидят на песке невольницы и продают тонкие лепешки из дохновой муки, по одному пара (геллер) за пять штук; и все-таки их покупают немногие, потому что всякий сам себе готовит это незатейливое печенье. Неподалеку от базара несколько токулей играют роль кофейных домов, надо признаться, очень грязных.

Настоящая торговля Обеида происходит не на рынке, а на дому у купцов; там можно во всякое время получить сколько угодно невольников, слоновой кости, арабской камеди, тамариндовых пряников и иных местных продуктов. На первом плане стоит торговля невольниками, затем следует аравийская камедь и слоновая кость. Камедь собирают в Кордофане в громадных количествах, а слоновая кость получается в Обеид большею частью из Дарфура, откуда ежегодно вывозят ее многие сотни центнеров.

Торговые сделки и здесь находятся большею частью в руках данаглей: они встречаются везде, занимаются всякими ремеслами и, кроме того, промышляют на все лады, не разбирая средств и не останавливаясь перед самыми гнусными. К числу последних принадлежит, между прочим, приготовление евнухов из негритянских мальчиков. Большинство этих несчастных, которых ревнивые турки так дорого ценят, вывозится из Обеида. В глазах обитателей Внутренней Африки выгодность этого промысла до сих пор вполне оправдывает такую жестокость. Собственно ремесленников в Обеиде очень немного: туркам бывают нужны только портные, башмачники, седельники, кузнецы, жестянщики, столяры, ювелиры; а кордофанцам и тех не надо. Всех таких мастеров можно найти поблизости от рынка.

С неграми, населяющими окрестные страны, производится довольно оживленная меновая торговля. Из Такхале и негритянской земли Нуба поступают золото и невольники; из Дарфура невольники, слоновая кость, страусовые перья и т. д. Все это выменивается на стеклярус, бумажные ткани, порох (несмотря на строгое запрещение вывозить этот товар) и т. д.

Золото здесь, как вообще в Судане, идет в продажу в виде колец, выливаемых неграми в глиняных формах. По свидетельству знающих людей, это золото чуть ли не лучшее на всем земном шаре, не уступает по чистоте даже венецианским дукатам. В прежние времена кордофанские женщины носили такие кольца ради украшения, но турки так обобрали народ, что у туземцев не осталось никаких драгоценностей. Нередко пускают в ход самые жестокие меры, чтобы овладеть золотом. Нынче оно появляется только в качестве менового товара, да и то обладатель подобного добра старается умолчать об этом, и хорошо делает: как только турки пронюхают, тотчас обложат владельца какими-нибудь высокими — хотя совершенно косвенными — налогами или заведут с ним тяжбу, которая разорит его вконец.

В теперешнее время одни только жены подселившихся здесь турок имеют право безнаказанно носить эти местные украшения. Они состоят по большей части из пряжек, очень просто, но красиво сплетенных из четырех или шести свитых из золота шнурков различной толщины, по концам крепко спаянных. Иногда одно запястье весит от четырех до шести унций и, следовательно, стоит от 96 до 150 талеров на наши деньги, так как в наше время в Кордофане одна унция такого кольцевого золота ценилась в 380 пиастров. Здешние ювелиры, или зеиары[153], самыми плохими инструментами умудряются делать очень тонкую и красивую работу. Я видел турецкие подстаканники, или зеруфы, и иные сосуды филигранной работы, отделка которых не посрамила бы ни одного из хороших европейских ювелиров.

В Кордофане, как во всех вообще египетских владениях, очень неудобен и чувствителен недостаток мелкой монеты, который служит немалым препятствием к оживлению торговли. В Хартуме при размене крупной звонкой монеты (талеров Марии-Терезии, пятифранковых, а также местных) непременно теряется от 15 до 20 процентов, а в Обеиде потеря была бы еще чувствительнее, если бы не придумали, как помочь горю. Куют небольшие железные пластины и придают им форму описанных прежде гашашей, от которых произошло и самое их название. Сорок этих монет равняются одному пиастру, и, следовательно, гашаш стоит около одного геллера на наши деньги. Чтобы удобнее было носить их в карманах, нижнюю часть, которую можно бы назвать рукояткой, загибают и все острые углы по возможности притупляют. Гашаш, между прочим, может служить меркой для оценки заработной платы кордофанского ремесленника, потому что всякий, умеющий плавить и ковать железо, имеет право наделать себе сколько угодно гашашей. Работая целый день, кордофанец наковывает себе денег на сумму, равняющуюся по большей мере двум или трем пиастрам.

Постройки Эль-Обеида раскинулись очень широко. Так как каждая усадьба окружена зерибой, то между жилищами по всему городу образовались переходы и участки земли, по которым тянутся тропинки. Они до того песчаны и пыльны, что нога чуть не по колено тонет в сыпучей почве, а сам пешеход рискует задохнуться при страшной духоте, постоянно царствующей здесь. Каждый обыватель столицы, когда хочет оградить свою усадьбу земляным валом, без церемонии берет нужный для того материал тут же, среди города, на улице. От этого образуются ямы, в которых собираются всякие нечистоты. Нередко и в большом количестве встречается там и падаль, которую нерадивые горожане беспечно предоставляют гниению, не позаботившись даже прикрыть ее песком. В прежние времена даже человеческие тела оставались непогребенными на земле среди города; теперь этого не случается, хотя некоторые из новейших путешественников утверждают противное. Впрочем, жители Обеида пакостят эти ямы на всякие другие лады, отчего в Обеиде воздух постоянно заражен отвратительными миазмами и вонью, которую можно выносить с трудом.

Вода в Обеиде дурная; пить можно из немногих колодцев, в которых она не очень соленая. Пьют здесь больше меризу, которую зато умеют отлично приготовлять. Кроме постоянных лавочек, в которых цветущие, смуглые, раздушенные симбилем прислужницы разливают меризу, не отказываясь удовлетворить и некоторые другие желания посетителя, на всех сколько-нибудь обширных площадях Обеида после полудня всегда встретишь невольниц, предлагающих жаждущим прохожим освежительный напиток, который они сами приготовляют и разливают в небольшие тыквенные чаши. В некоторых семействах также постоянно варят меризу и бильбиль для продажи. Для обозначения места, где можно купить питье, выставляется длинный шест с пучком соломы наверху, совершенно так же, как делается во многих европейских селениях, где продают вино и водку; эта приветная вывеска никогда не остается незамеченной.

Чрезвычайно смешанное население Обеида составляет до двадцати тысяч человек. Арабский говор слышится так же часто, как четыре или пять негритянских наречий. Жизнь обывателей сложилась совершенно так же, как и в Хартуме; но здешние жители чуть ли не еще больше предаются чувственным наслаждениям, ужасно распутничают и потому более наклонны к преступлениям. Собственно жизнь начинается лишь после солнечного заката; в знойную пору дня жители спят по своим токулям и выходят оттуда не иначе, как по самой крайней необходимости,