Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

На рассвете мы все еще до него не доехали и как-то неопределенно бродили по степи. Над равниной расстилался густой туман, не пропускавший солнечных лучей. Мы сбились с пути, и так как компаса случайно при мне не было — он оказался в багаже, высланном вперед, — то мы не могли даже знать, в какую сторону направляемся. Наконец мы встретили двух негров, собиравших топливо, и просили их указать нам дорогу; но они отказались. Нужда плохой советчик: если бы нам пришлось без проводника ехать дальше, то мы рисковали бы умереть в степи от голода и жажды. Поэтому мы стали побуждать одного из негров быть нашим проводником, пригрозив ему, в случае если он намеренно укажет нам фальшивую дорогу, убить его, а в противном случае обещали щедрый бакшиш. Товарищ его тщетно упрашивал нас отпустить негра и убегал с громким воплем. Невольный проводник через несколько часов быстрой езды точно привел нас на вершину Джэбель-эль-Курбача, а оттуда вывел нас на очень торную дорогу. Тут мы отпустили его, вручив обещанные деньги; но он предпочел сопровождать нас до ближайшей деревни, чтобы там немедленно променять свой капитал на меризу.

Не успели добраться до первых хижин, как нас постигла новая неудача. Ручная антилопа выскочила и, несмотря ни на какие усилия поймать ее, ушла из рук. Очевидно, наслаждаясь завоеванной свободой, она удалялась крупными скачками и вскоре скрылась от наших глаз.

Был почти полдень, когда мы приехали в маленькую гиллу[155] Томат. Рассеяв утренние туманы, солнце страшно палило пыльную равнину. Мы томились жаждой и были очень утомлены. Нам предложили теплой воды из бурдюков, которая только усилила жажду. Мы надеялись освежиться, по крайней мере, сном и для этого заняли небольшую рекубу, где на упругих анкаребах вскоре обрели желанное успокоение. Наш сладкий сон был прерван яростными воплями. Я с удивлением выглянул в дверь хижины и увидел вбежавшего в нее полунагого черного дикаря, который, размахивая длинным мечом, бросился на меня и, обращаясь к толпе дикарей, стоявших перед хижиной, закричал: «Идите, вот они где, собаки, идите и бейте их!»

Я изо всей силы ударил негра дубиной, выбросил его вон из хижины и разбудил барона и слугу нашего Али, спавших внутри токуля за рекубой. Мы схватили ружья и грозились немедленно застрелить всякого, кто подойдет. Тогда Али сказал нам, что слышал, как они сговаривались зажечь хижину над нашими головами. Пришлось выходить вон; в ту же минуту нас окружили человек пятнадцать негров, которые бросились на нас с пиками, держа их острием на какие-нибудь пять вершков от груди. Сила была так очевидно на их стороне, что всякая попытка к сопротивлению несомненно погубила бы нас.

Мне стоило немалого труда убедить в этом барона, который, держа в обеих руках по пистолету, намерен был немедленно стрелять. Если бы нам даже и удалось перебить человек шесть или восемь, то нам все-таки был бы тот же конец. Перед каждым из нас находилось по пяти чернокожих и так близко, что одним движением руки они могли проколоть нам грудь своими копьями. Всего благоразумнее в таком положении было, невзирая на разбиравший нас гнев и жажду мщения, обратиться к ним с просьбой; но зверские крики негров заглушили наши слова. Для большей безопасности мы все-таки медленно отступили в дверь рекубы.

Помощь подоспела с самой неожиданной стороны. Араб с белоснежной бородой прибежал к нам на выручку, еще не зная в чем дело. Негры, очевидно, узнали его: он плетью разогнал дикарей, которые не испугались нашего огнестрельного оружия, и немедленно усмирил ревущую толпу. От него мы узнали причину нападения и ярости негров: они приняли нас за грабителей, уводивших невольников.

Тот негр, который так просил нас отпустить товарища, прибежал к своему зажиточному шейху и объявил, что двое турок (за которых он нас принял) насильственно увели одного из его невольников. Шейх немедленно собрал всех своих рабов, щедро напоил их меризой, вооружил и повелел преследовать «белых собак», если нужно, убить их, но, во всяком случае, отнять угнанного раба. Полупьяная ватага по следам наших верблюдов пришла в гиллу, разузнала, где мы остановились, и, полагая, что мы держим захваченного негра в своей рекубе, напала на нас. Наш избавитель обыскал хижину, но, конечно, не нашел в ней раба, который оказался в другом токуле, где совсем пьяный спал во время всей этой суматохи.

Когда дело разъяснилось и наша невиновность была доказана, присмиревшие враги униженно просили прощенья да кстати и бакшиш, чтобы напиться меризы. Но мы их прогнали и сами приняли угрожающий вид. Они ускакали на своих верблюдах, захватив с собою нашего проводника. Очевидно, они боялись теперь нашего мщения, наших дальнобойных ружей и потому гнали своих верблюдов что было силы. Мы тоже от души были рады; избавившись от них и отдохнув немного от тревоги, поехали дальше. Ночевали мы среди степи в одиноком токуле, хозяин которого еще прежде как-то приютил барона; тут мы в полном смысле слова воспользовались гостеприимством добродушных кордофанцев.

Двадцать седьмого мая за два часа до солнечного восхода мы уже были в седлах и до рассвета ехали между нивами дохна. Дневные птицы еще спали, а ночные, по обыкновению, к утру были еще веселее и добрее. По одиноким деревьям, попадавшимся в степи, летали длиннохвостые козодои, для которых наступало время спаривания: самцы, слегка раскрыв свои широкие рты, урчали втихомолку. Мало-помалу просыпались и остальные. Макхар, или маггар (Otis nuba), звонко выкрикивал свое туземное имя и тем возбуждал неудовольствие других самцов, которые, ревнуя его к созревшим (в половом отношении) самкам, гневно отвечали ему громкими возгласами. Белолицый дрозд (Ixos obscurus), пробужденный хлопотливыми криками озлившейся дрофы, рассыпал свою звонкую трель навстречу выходящему солнцу, белогрудый ворон (Corvus scapulatus) вторил ему однообразным карканьем. Одна только пара хищных орлов оставалась пока неподвижной.

Около полудня мы приехали в селение Хурси и там нашли своих слуг и багаж, но верблюдов для дальнейшей езды не оказалось. Барон немедленно послал Идриса в Бару попросить верблюдов у нашего старого знакомого Гуссейна-кашефа. Но этот, кажется, не расположен был удовлетворить нашу просьбу. Он наврал с три короба, отговариваясь тем, что обязан был поставить для правительства пятьдесят вьючных верблюдов. По всей вероятности, он сговорился с англичанином Петериком, который был в ту пору в Баре, и повздорил с бароном из-за какого-то слуги; поэтому он и не хотел сделать для нас никакой любезности…

Пришлось остаться несколько дней в Хурси. Барон лежал в лихорадке; я едва мог стоять на