Красный. Пепел - Максим Александров

лежали тысячи монгольских коней. За месяц они содрали шкуры почти с трёх сотен животных. Это была каторжная работа — туши вмёрзли в землю, их приходилось отрубать топорами, отогревать кострами. Но оно того стоило. Шкуры сушили, солили, вымачивали. Ульяна с женщинами сделали из них два десятка плащей, обитых изнутри войлоком, несколько дюжин пар сапог, с десяток колчанов, полсотни ремней и сбрую для двадцати лошадей. Конские хвосты и гривы пошли на тетивы — Доброга сделал уже семь новых луков, и они били не хуже монгольских. Сухожилия сушили и берегли для самострелов — когда будет время и железо.

Железо. На пепелище нашли много. Две сотни подков, обломки мечей, наконечники стрел, гвозди, скобы, обручи от бочек. Доброга с подмастерьями, переплавил всё, что мог, и за месяц выковал восемь новых мечей, около пятидесяти бронебойных наконечников, шесть топоров, дюжину ножей и пару щипцов для кузни. Теперь у каждого бойца был меч или топор, а у каждого лучника — по десятку стрел с железными наконечниками. Ещё он начал делать самострелы — пока только один, но если будет железо, к весне сделает больше.

Соль, зерно, ткани. На пепелище нашли пять бочонков соли — этого хватит до весны. Нашли три бочонка зерна — рожь и овёс, смешанные, но годные. Нашли обрывки дорогих тканей — шёлк, бархат, парчу — видно, кто-то из бояр не успел вывезти сундуки. Ульяна сказала, что из шёлка можно сделать лёгкие, но тёплые рубахи для разведчиков. Нашли и старые монеты — около трёх сотен серебряных резан. Олег велел спрятать их в общий схрон: деньги пока не нужны, но пригодятся, когда война кончится и снова начнётся торговля. Если война когда-нибудь кончится.

Дерево. Лес вокруг лагеря редел — за месяц вырубили больше сотни сосен и елей. Шли на землянки, на дрова, на лыжи, на колья для ловушек. Тихон ворчал, что скоро придётся ходить за лесом дальше, но пока хватало. Главное — не выдавать себя просеками, рубить не сплошняком, а выборочно, маскируя вырубки снегом и ветками.

И ещё были голицы, дощатые, и сначала, грубо обработанные лыжи. Жданко и Добран смастерили первые пять пар, и они работали. Олег сам опробовал их — идти по снегу, не проваливаясь, было непривычно, но быстро. След от лыж был ровным, гладким, и его легко заметало ветром. Для разведки — идеально. Добран, который сначала сомневался, теперь сам ходил на лыжах в дозор и вернулся с восторженным докладом: «Быстрее втрое, чем пешком, и следов почти не остаётся. Монголы и не поймут, кто здесь прошёл».

Январь, или как он назывался по-местному, просинец или сечень, перевалил за середину. Зима вступала в полную силу — не робкой гостьей, а полновластной хозяйкой. Мороз по ночам стоял такой, что деревья в лесу трещали, словно кто-то невидимый ломал их через колено. Снегу навалило уже по пояс, и каждый выход из лагеря превращался в испытание.

У нас есть около месяца. Может, два. Монголы воюют зимой — они взяли Рязань в декабре и пойдут на Владимир в феврале. Но именно в лесу, в глубоком снегу, мы можем использовать наше главное преимущество — знание местности и умение выживать в холоде. У них нет тёплых землянок. У них нет лыж. У нас — есть всё это. И мы ещё себя покажем.

Олег провёл ладонью по лицу, стирая иней с ресниц, повернулся и пошёл к землянке, где уже собирались на совет. Сапоги утопали в снегу, и каждый шаг отдавался знакомым, почти родным скрипом. Он уже научился различать оттенки этого скрипа: сухой, звонкий — мороз усиливается; глухой, влажный — к оттепели; резкий, похожий на вскрик — снег слежался и вот-вот покроется настом. Лес звучал, и нужно было только уметь слушать.

В землянке уже собрались все. Евпатий сидел у самого входа, на лавке, прислонившись спиной к стене и сложив на коленях руки — тяжёлые, натруженные, с пальцами, сведёнными мозолями. Он был не в доспехе — в простом кожаном кафтане, стёганом и грубом, но сидел так, словно даже отдыхая, был готов к бою. Мирослав, ещё бледный после ранения, сидел рядом с ним — два старых воина, два командира, которые делили одну землянку, одну судьбу и одну ответственность за этих людей. Дальше — Лют, пристроившийся в углу, как всегда — молчаливый, собранный, похожий на сжатую пружину. Добран, старый следопыт, помешивал угли в печи длинной сосновой щепкой, и от движения этой щепки по землянке плясали тени. Тихон Ломака, огромный, занял собой пол-лавки. Еремей, кутаясь в овчину, сидел ближе всех к выходу — он всегда садился так, чтобы в случае тревоги первым успеть к складам. Корней стоял у дальней стены, затачивая нож, и размеренное ширканье стали о камень было единственным звуком, нарушавшим тишину. Жданко, как всегда, расположился за плечом Олега.

Все, кто теперь составлял костяк лагеря. Все, от кого зависело — выживут ли эти двести душ или сгинут в лесу без следа.

Олег вошёл, откинул полог, и морозный воздух ворвался в землянку, заставив пламя печи дрогнуть. С порога он окинул собравшихся взглядом.

— Нам нужны люди, — сказал он, не тратя времени на приветствия. Все и так знали, зачем их позвали. — Чем больше нас будет, тем больше шансов выжить. И тем больше шансов бить врага, когда придёт время.

Он прошёл к грубо сколоченному столу, на котором лежала берестяная карта. Лют разложил её перед советом — сворачивал бережно, как драгоценность. Карта была ещё не закончена, но уже поражала подробностью: изгибы Прони, верховья Оки, Мещёрские болота, старые скиты, заимки, броды, овраги. Лют составлял её по памяти — он ещё в разбойные времена привык запоминать дороги и делать пометки на бересте, чтобы не плутать в лесу. Теперь его знание превращалось в настоящее оружие.

Олег провёл пальцем по изгибу реки, собирая мысли.

— По моим подсчётам, в лесах вокруг Рязани могут скрываться ещё десятки, а то и сотни выживших. Может тысячи. Крестьяне, ушедшие в чащу, когда запылали их дома. Ополченцы, отбившиеся от своих после штурма. Охотники, знающие лес лучше нас. Мы должны найти их. Потому что каждый человек — это не просто рот, который просит есть. Это руки. Руки, способные держать оружие, строить, лечить, охотиться.

Евпатий пошевелился на лавке, и