Красный. Пепел - Максим Александров

Запасы. Еремей сводит свои берестяные таблички с утра до ночи, но пока держится. Зерна хватит до весны, если экономить. Мяса — Тур постарался, лось — это надолго. Соли достаточно, но старый тиун уже начинал хмуриться: если ловить рыбу в ручье — а Демьян говорит, что можно ставить верши, — соли понадобится гораздо больше. Надо думать, где брать. Может, в скиту Спаса-на-Песках есть запасы — Воскобой говорил, что монахи там хозяйственные.

Отвар из хвои. Олег усмехнулся, вспомнив, как Ульяна ворчала, когда он велел делать два настоя — горячий и холодный. «Княже, зачем так сложно?» — «Затем, что в горячем — одни полезные вещества, в холодном — другие. Вместе — полноценное лекарство». Теперь этот отвар пьют все — от стариков до детей. Ульяна говорит, что простуд стало меньше, а дёсны у новоприбывших перестали кровоточить уже через неделю. Разведчики, уходя в поиск, берут с собой бурдюки с холодным настоем — глоток в день, и цинга не страшна. Жданко рассказывал, что встретил в лесу охотников-одиночек — у них дёсны чёрные, зубы шатаются, еле на ногах стоят. «Дурак я, — сказал Жданко, — надо было им отвара оставить». Олег тогда кивнул: в следующий раз будет знать.

А ягоды? Олег вспомнил, как на прошлой неделе Ульяна пришла к нему с целой корзиной мёрзлой рябины, калины, шиповника и боярышника. Женщины набрали их в овраге за ручьём — кусты стояли нетронутые, ягоды держались на ветках даже под снегом, прихваченные морозом, но всё ещё сочные. Ульяна сияла: «Княже, гляди! Вот, собрала!» Олег тогда показал ей, как делать толкушку — ягоды не выбрасывать после того, как отвар сварен, а размять в пюре, добавить немного мёда, если есть, или просто так — и подавать к мясу, к каше. «Это как подливка, — объяснил он. — Вкусно и для тела и духа полезно». Ульяна попробовала, покачала головой и сказала: «Княже, не сочти за грубость, ты порой как опытная баба — всё про еду думаешь». Но на следующий день толкушка из рябины уже шла нарасхват. Даже Евпатий, обычно не склонный к похвалам, буркнул: «А неплохо. С мясом — самое то».

Олег улыбнулся, вспомнив это. Маленькие победы. Из них складывается большая.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Где-то там, на востоке, всё ещё горели костры Орды. Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась своя, отдельная жизнь. Люди работали, строили, растили детей, лечили больных, охотились, ковали оружие, варили отвары и делали соусы из рябины. И с каждым днём становились сильнее. Зима — это испытание. И они его проходили.

Он повернулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Завтра нужно было проверить, как идёт стройка у Тихона, заглянуть к Доброге, поговорить с Еремеем о соли, навестить раненых у Ульяны и, может быть, наконец дать себе передышку. Хотя бы на час. Хотя бы на вечер.

Но это завтра. А сегодня — спать

Глава 20. Первая зима

Олег присел около ручья и смотрел как вода медленно обтекает его пальцы. Она замерзала даже в самые лютые морозы, журчала под тонкой, хрустальной коркой льда. Журчание это было негромким, убаюкивающим — словно ручей шептал какую-то древнюю, одному ему ведомую молитву. От воды поднимался пар — густой, белый, почти осязаемый. Вода была теплее воздуха, и этот пар, смешиваясь с колючим морозным дыханием леса, создавал вокруг ручья лёгкую, колдовскую дымку, в которой всё казалось зыбким, нереальным.

Ветви сосен, отягощённые снегом, нависали над водой тяжёлыми лапами. Снег на них был пушистым, нетронутым, девственно-белым, но в глубине, у самых стволов, он отливал голубизной — той особенной, глубокой голубизной, какая бывает только в середине зимы. Когда порыв ветра был особенно сильным, с ветвей срывались белые облака снежной пыли — беззвучные, медленные, как во сне, — и оседали на воду, на лёд, на плечи Олега.

Он стоял и думал о том, что они успели сделать за этот месяц. Цифры складывались в голове сами собой — он привык считать, привык оценивать, привык понимать, хватит ли им того, что есть, или нет.

Люди. В лагере теперь было несколько сотен людей. Из них бойцов — по итогу шестьдесят три. Ещё около тридцати можно было поставить в строй в случае крайней нужды — охотники, ремесленники, крепкие мужики, которые уже проходили начальное обучение. Остальные — женщины, дети, старики, раненые. Те, кого нужно было кормить, греть, защищать.

Он вспомнил, как начиналось: четыре землянки, три десятка человек, и страх, который висел в воздухе, как туман над болотом. Теперь землянок было уже восемь. Ещё три строились — на островках среди болот, где даже монголы не пройдут. В каждой готовой землянке жили по двенадцать-пятнадцать человек — тесно, но тепло. Но этого всё равно не хватало.

Тихон решил проблему по-своему: в четырёх самых больших землянках поставили нары в два яруса. Теперь они вмещали по двадцать пять-двадцать восемь человек. В остальных четырёх — по-прежнему по пятнадцать. Итого — около ста шестидесяти мест. Остальные люди ютились в шалашах, обложенных мхом и лапником, где внутри клали нагретые в костре камни — они держали тепло несколько часов. Таких шалашей поставили семь, в каждом по пять-шесть человек. Ещё несколько семей жили в землянках, которые не успели доделать, но уже можно было ночевать. Спали вповалку, плечом к плечу, грея друг друга. Теснота была страшной, но теснота спасала от холода. Люди не жаловались — они знали: каждую новую землянку строят для них. И они терпели.

Днём, когда самые лютые морозы отступали, люди выходили из землянок — работать, охотиться, рубить лес. Те, кто ночью нёс дозор, днём отогревались в землянках, где было тепло от печей и дыхания множества людей. Разведчики, уходившие в лес, возвращались — и первым делом шли к печи, к горячему отвару, к теплу. Лагерь жил по строгому расписанию: ночью — одни, днём — другие. Так удавалось не замёрзнуть даже в самые лютые морозы, когда столбик термометра опускался до двадцати градусов. Люди не жаловались. Они знали: зима не вечна. И они доживут до весны.

Кони и шкуры. Там, за стенами Рязани,