Стигматы - Колин Фалконер

Де Монфор уехал на рассвете, чтобы продолжить свой квест — быть везде в Стране Ок одновременно. Теперь, когда перемирие было заключено, у него нашлись дела в другом месте. Как только он уехал, Жиль вновь обрел энтузиазм в защите Христа. По его приказу оборванных мальчишек послали собирать хворост, чтобы начать строить костер для нечестивых, в тот самый миг, как распахнутся ворота.

*

Фабриция стояла с отцом на крепостной стене, глядя, как крестоносцы снимают лагерь и приближаются к воротам. Раймон в окружении горстки своих оборванных рыцарей и шевалье ждал верхом в цитадели. Наемники и пехотинцы стояли за ними, ряд за рядом, привратники ждали его сигнала. «Когда они увидят, как мало нас осталось, — подумала она, — то пожалеют о своей дешевой сделке».

— Неужели все кончено? — спросила она.

— Будем надеяться, — ответил Ансельм. — Но я на всякий случай исповедался священнику.

— Нам всем обещали безопасный проход.

— Когда это свершится, тогда и поверю.

Она посмотрела вниз, на ступени церкви, на жалкую кучку бюргеров и пастухов, вцепившихся в свои убогие узелки; после пережитого в этом аду богач был едва отличим от бедняка. Она увидела Добрых людей, стоявших чуть поодаль в своих черных капюшонах, среди них — ее мать.

Ансельм взял ее за руку. Раймон подал знак. Ворота со скрипом отворились.

*

Войдя в ворота, Симон упал на колени в благодарственной молитве, сжимая в пальцах деревянное распятие на шее. Он поднял глаза на барбакан. И увидел женщину с поразительными рыжими волосами и яркими зелеными глазами. Он услышал голос, свой собственный, из далекого прошлого: «Фабриция Беренжер, я думаю о вас денно и нощно. Не могу думать ни о чем другом. Я весь в огне».

«Ад, — подумал он, — не обязательно топить углем и пылающей серой. Он может быть холодным и мокрым от дождя; сожаление и ненависть к себе служат не хуже любых дьявольских вил, а истерзанный разум мучит не меньше, чем истерзанная плоть».

LXXXIX

— Муж.

Ансельм удивленно обернулся.

— Я тебе больше не муж, — сказал он Элионоре.

— Да, конечно, я не имею права так тебя называть. — Но она все равно взяла его руку и удержала. — Dieu vos benesiga, Ансельм. Да благословит тебя Бог и да приведет к доброму концу, в их религии или в нашей.

Ансельм попытался вырвать руку, но она крепко держала.

— Ты был хорошим мужем, и я благодарю тебя за всю твою доброту. Прости, что я разочаровала тебя под конец. Но теперь мы прощаемся. Мы больше никогда не увидимся здесь. Хотя, возможно, на небесах, ибо именно туда я скоро отправлюсь. — Она повернулась к Фабриции, обняла ее. — Прощай, сердце мое.

Отец Виталь принимал поклонение десятков крезенов. Фабриция поняла, что сейчас произойдет.

— Нет, мама. Пожалуйста, не позволяй им сделать это с тобой.

— У меня нет выбора. Все в порядке, я готова. Ты ведь не думаешь, что они нас отпустят, правда?

Жиль де Суассон въехал в цитадель, его рыцари и шевалье следовали за ним, его белый дестрие вскидывал голову, противясь узде. Толпа отхлынула, чтобы не попасть под копыта. Отец Ортис ехал позади, высоко подняв медный крест.

Пехотинцы ворвались следом и стали проталкиваться сквозь толпу с пиками и копьями. Совершенные были заметной мишенью и не сопротивлялись аресту. Через мгновение солдаты заковали их в кандалы и погнали к воротам.

Наемников и рыцарей Раймона с их воинами быстро разоружили. Их оружие свалили в кучу посреди двора.

— Что вы делаете? — крикнул Раймон. Он указал на Ортиса. — Вы обещали нам всем безопасный проход!

— Ты сказал, что здесь все христиане! — Он указал на Добрых людей. — Так кто же они? Ты тоже мне солгал!

— Это предательство!

— Клятва имеет силу лишь между христианами. А эти дьяволы… — он указал на закованных в кандалы катаров, которых теперь выводили за ворота, — …эти — не христиане. — Отец Ортис развернул коня. — Я проведу тщательное расследование среди всех здесь присутствующих во благо ваших вечных душ. Всякий, кто подверг свой дух опасности ереси, должен принести мне полную и чистосердечную исповедь и взамен будет вновь принят в лоно Святой Церкви и получит снисхождение. Каждый из вас принесет клятву верности Христу, и после этого мы будем милостивы, хоть вы и подняли против нас оружие и укрывали этих безбожных тварей, которых вы называете Совершенными. На этом условии вам будет позволено уйти отсюда невредимыми!

Элионора споткнулась, когда ее толкали к воротам. Когда она упала, один из солдат с силой опустил пику ей между лопаток. Она закричала от боли. Ансельм взревел и ринулся сквозь толпу. Увидев приближение этого гиганта, солдат отступил, но Жиль опередил его и преградил ему путь конем. Он без колебаний сбил его с ног плашмя мечом. Всех остальных согнали на другую сторону площади, ожидать допроса.

*

Добрые люди вывели за ворота под охраной пехотинцев-крестоносцев. Симон вел их, сидя на сером мерине. Костер из хвороста, соломы и смолы был уже готов. Катаров быстро сковали вместе железными цепями.

Когда все было готово, еретиков согнали в центр костра. Симон увидел, что среди них была женщина. Он не ожидал, что придется сжигать женщин.

Им дали возможность отречься и вернуться ко Христу, но это была лишь формальность. Один из солдат поднес головню к соломе. Симон начал вслух читать из своего молитвенника, возвышая голос над треском смолы. Женщина закричала. Он с трудом сглотнул, во рту пересохло. Он понял, что ему придется выкрикивать молитвы, перекрывая их предсмертные муки. Несколько человек, несмотря на тяжелые цепи, попытались вырваться из пламени, и солдаты пиками швырнули их обратно в огонь.

«О Боже, прости меня».

Порыв ледяного ветра раздул пламя, и на мгновение он увидел женщину и ее спутников, корчившихся в горящей одежде. Затем ветер дунул в другую сторону, и их всех накрыло удушливым черным дымом. Даже солдаты были вынуждены отступить.

Он прикрыл лицо рукой, защищаясь от жара. Его мерин бил копытом, встревоженный пламенем. Он пропел еще несколько слов во славу Божью, а затем решимость покинула его.

Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать криков, но он знал, что солдаты смотрят на него.