Стигматы - Колин Фалконер

Он старался сохранять самообладание, но крики не прекращались. Он не мог поверить, как долго горит человек. Почему они не могли умереть, почему должны были так визжать?

Он впервые присутствовал на сожжении, никогда прежде не вдыхал запаха паленой плоти и не слышал, как человеческий жир шипит в огне. Он никогда не видел, как от жара лопается человеческая ступня, и кости вылетают в огонь.

Но наконец все было кончено, хвала Господу нашему Иисусу Христу. Он смотрел на чернеющие тела, жарившиеся в пламени, и прижимал плащ ко рту и носу, чтобы солдаты не увидели, как его рвет.

После этого воины разгребли тлеющие угли. Они вытащили из костра почерневшие трупы длинными палками и дробили кости металлическими прутьями, ибо закон гласил, что ничто от тела еретика не должно остаться и осквернять землю. Измельченный пепел и кости позже будут брошены в реку для окончательного рассеивания.

Он закрыл свой молитвенник и отвернулся. Он чувствовал себя оскверненным. «Мне уже никогда не отмыться».

XC

Отец Ортис сидел в надвратной башне на стуле с высокой спинкой. Для него из донжона принесли большой деревянный стол, а ногу он положил на скамеечку. Казалось, он испытывает боль. Рядом сидел нотариус с пером, ножом и пергаментом, склонив голову, готовый вести протокол допроса, как того требовал устав.

Несколько углей принесли из огня в большом зале и положили в жаровню рядом со стулом отца Ортиса: тщетный жест, ибо было так холодно, что его дыхание застывало в воздухе маленькими белыми облачками. На столе поставили несколько сальных свечей, и тающий воск стекал на дерево, а горящий жир источал мерзкий запах. Но не такой мерзкий, как смрад, доносившийся из-за стен.

До этого момента он довольствовался тем, что методично принимал клятвы верности от солдат и горожан Монтайе, хотя это и причиняло ему боль. Но когда перед ним толкнули Ансельма Беренжера, его вид изменился.

— Признаешь ли ты Святую Церковь своим путем ко спасению? — спросил он его, как спрашивал в то утро уже почти сотню других.

— Признаю.

— Веруешь ли, что один лишь Бог сотворил мир?

— Верую.

— Веруешь ли, что Иисус воплотился и его жертвой ты был спасен?

— Да, верую.

— Веруешь ли, что хлеб и вино, освященные священником, суть его тело и кровь?

— Как скажете.

Он закончил список заготовленных вопросов. Ансельм ожидал, что теперь ему позволят пройти через ворота. Но отец Ортис еще не закончил с ним.

— Ты никогда не преклонял колен перед катарским священником?

— Не преклонял.

— Но жена твоя была обращена в ересь, не так ли?

— Была.

— И ты пытался спасти ее этим утром, когда она предстала перед справедливой карой?

— Я добрый католик, хожу на мессу каждое воскресенье, ем мясо и исповедуюсь священнику. Я не еретик.

Отец Ортис вздохнул и кивнул. Солдаты вытолкали Ансельма за ворота к остальным. Следующей была рыжеволосая женщина.

— Твое имя?

— Фабриция Беренжер.

— А, Фабриция Беренжер! Ты — дочь еретички?

Фабриция видела, как отец смотрит на нее с той стороны ворот, — затравленный, полный муки взгляд. «Теперь я — все, что у него осталось, — подумала она. — Он живет ради меня».

— Как скажете.

— Я наслышан о тебе. Твоя слава дошла до Тулузы, знала ли ты? Покажи мне свои руки.

Фабриция шагнула вперед и протянула руки, ладонями вверх. Отец Ортис осмотрел шрамы.

— Ты — колдунья, что, по слухам, исцеляет людей прикосновением рук?

— Я никогда не заявляла о таком даре, — сказала она. Но тут же пошатнулась и опёрлась о стол.

— Что с тобой? — спросил отец Ортис.

В глазах женщины было безумие. Его пробрал холод. «О Небеса! Она одержима».

— Диего Ортис, — произнесла она. — Бог знает тебя, и Он знает помыслы твои. Ты умрешь в окружении ангелов до праздника святого апостола Иоанна. Ты покинешь эту землю, крича от боли и страха, и ничто не спасет тебя.

Она услышала отчаянный крик отца с той стороны ворот. Отец Ортис вскочил на ноги и подозвал двух своих стражников.

— Она осуждена собственными словами. В темницу ее! Мы допросим ее позже.

XCI

Темница, куда ее бросили, была высечена в скале; вход в нее вел через люк из основной тюрьмы наверху. Ее держали в одиночестве и темноте.

Тюремщик, Ганаш, отпер засов на люке, и Симон спустился по веревочной лестнице в яму. Симон подождал у подножия, пока его глаза привыкнут к темноте.

Он поднял свечу, которую дал ему тюремщик. Три дня ее держали на затхлой воде и заплесневелом хлебе, и последствия этой суровой диеты уже были налицо. Кожа ее была прозрачной, как мокрый холст, а под глазами залегли темные синяки. Волосы спутались и были грязными.

Он пытался вспомнить, каково было грешить с ней, но воспоминание каждый раз ускользало, стоило к нему потянуться, — таяло, как дым.

— В какое же место мы попали, — пробормотал он.

Она не шелохнулась, даже не взглянула на него.

— Помнишь? Твой отец хотел, чтобы я отговорил тебя от пострига. Не мог поверить своим глазам, когда увидел тебя здесь сегодня. — Жир со свечи зашипел, когда фитиль затрепетал на сквозняке. — Я часто думал о тебе.

Когда она заговорила, ее голос, казалось, доносился издалека.

— Я видела, как вы пели гимны, пока они сжигали мою мать.

— Я к этому не причастен.

— Вы — дьявол худшего пошиба, ибо твердите себе, что вы так добры и святы. Испанских наемников, что сражались с нами, я понимала: они убивают за деньги и насилуют, когда могут, и не делают из этого тайны. Они не притворяются правой рукой Господа. Они не… сентиментальны.

Симон пошатнулся.

— Мне больно слышать от вас такое.

— Я говорю это для себя, отец. Ни на миг не верю, что это пробьет ваши доспехи святости. Я до сих пор чувствую дым погребального костра моей матери, но полагаю, вы, будучи священником, привыкли к смраду горелой плоти. Для вас он как ладан.

Он глубоко вздохнул и произнес речь, которую отрепетировал перед приходом.

— Я пришел сюда просить у вас прощения, Фабриция Беренжер, за то, что произошло в Тулузе. То, что было между нами, было похотью, а не любовью, и то, что я сделал, то, до чего вы меня довели,