Стигматы - Колин Фалконер

Все, о чем он мог думать, было: «Прости меня».

Он думал, что она больше не будет иметь над ним власти, воображал, что все еще сможет восхищаться ее красотой, но лишь так, как находил удовольствие в созерцании ангелов, нарисованных на своде собора Сен-Этьен. Он не думал, что все еще может желать ее, не в таком виде — грязную, подавленную и в лохмотьях. Это была поистине слишком жестокая шутка.

Он пробыл с ней всего несколько минут, и сердце его снова почернело.

Пока свет в часовне угасал, он молил божественное об искуплении.

— Посмотрите, что они сделали с нашей церковью! — произнес знакомый голос.

— Отец Ортис! — «Ради всего святого, неужели нигде нет покоя?»

— Печально видеть, с каким упорством эти заблудшие души цепляются за тьму. Если бы только они приняли нашего Спасителя, мир был бы спасен, и они обрели бы покой на небесах, а не были бы обречены на вечные муки и страдания. Это такая простая истина, что я удивляюсь, почему люди не постигают ее с большей готовностью. — Отец Ортис опустился на колени рядом с ним. — О чем вы молитесь?

— Я встревожен.

— Вас все еще беспокоят сожжения? Поймите же, я не прибегаю к насилию легкомысленно, но человек должен страдать за свои грехи, ибо такова природа вещей. А те заблудшие души, что мы сожгли, — величайшие из всех грешников, ибо они — орудия Дьявола. Если мы избраны орудиями Всемогущего Бога, то должны принимать наше бремя стоически и со смирением. Если вы уклоняетесь от своего долга, то вы ничто для Бога.

— Не могли бы мы стремиться убеждать этих еретиков, а не предавать их смерти таким образом?

— Если рана гноится, разве вы не прижигаете ее каленым железом, прежде чем зараза распространится на все тело? Вот почему еретик должен быть искоренен, брат Жорда, ибо, отказываясь отречься, он подвергает опасности всех. Он угрожает нашим институтам и нашим городам, нашему королю, нашему викарию в Риме, всему, что стоит между нами и дикостью. Помните, мы стоим на страже умов человеческих. Мы должны уничтожить все, что исходит от Дьявола и откладывает славный миг окончательного возвращения Христа.

— Но что бы вы делали на их месте, отец? Разве вы не надеялись бы на милость?

— На милость? Нет! Если бы я когда-нибудь попал в руки неверных, я бы молил, чтобы меня разорвали на части и выкололи мне глаза. Я бы утопал в собственной крови, чтобы носить венец мученика на небесах! — Он положил руку на плечо Симона. — Брат Жорда, вы не должны упорствовать в таких мыслях. Вам поручена задача спасти эту землю от Дьявола! Как священник Святой Церкви, вы однажды ответите не только за свои грехи, но и за грехи всех тех, кто ищет у вас спасения. Вы избраны быть пастырем душ. Позволите ли вы волкам резвиться в вашем стаде или будете стоять на страже?

— Я посвятил свою жизнь Христу, отец Ортис.

— Многие притворяются, что любят божественное, но у них не хватает духа на истинную преданность. Помните, как наш Господь изгнал менял из Храма? Хорошо проводить время на коленях, но чтобы любить Бога, монах должен знать, когда нужно и стоять твердо! — Отец Ортис вздохнул. — Посмотрите на ту трещину в стене. Полагаю, это дело рук наших же военных машин. Нам нужно будет найти каменщика для ремонта.

— У нас здесь был один, но вы его отпустили.

— Как его звали?

— Беренжер, Ансельм Беренжер. Он много лет работал над реставрацией церкви Сен-Антуан в Тулузе. Его жена была обращена в ересь и оказалась среди тех, кого мы сожгли.

— Я знаю это имя. Его дочь здесь, в нашей тюрьме, не так ли? Истеричка, что видит видения и калечит собственную плоть?

— Она самая.

— Бог действует таинственными путями, брат Жорда. Возьмите утром эскорт и приведите его обратно. Мы дадим ему работу. Платой будет жизнь его дочери.

XCIII

Холодный, проливной дождь подтачивал дух и леденил кости. Ансельм натянул капюшон плаща на лицо, горький ливень стекал с его острого конца. Он неудержимо дрожал.

Мир был так поглощен дождем, что ему казалось, будто даже скалы сочатся водой, хотя это были лишь родники, пробивающиеся у подножия утесов. Он слышал, как на дорогу падают камни, сорванные со своих вершин движением грязи под ними.

Они миновали несколько мертвых деревьев, расколотых молнией.

Сквозь пелену дождя он едва видел на сто шагов вперед. Он снова и снова повторял в уме «Отче наш».

После сдачи солдаты Тренкавеля направились в Кабаре. Но что там было делать честному каменщику? Зима голода и снега, и еще одна осада, когда крозатс двинутся вверх по долине. Испанские рутьеры пошли своей дорогой, одному Богу известно куда, вероятно, спариваться с волчицами в горах. Он присоединился к бюргерам и горожанам, спускавшимся с горы. Этот маленький негодяй Лу вел его за руку, иначе он бы так и остался стоять у ворот Монтайе, воя, чтобы ему отпустили дочь.

*

Видимо, все они направлялись в Нарбонну, которую война пока не затронула, и где зима будет мягче. Это была длинная и оборванная вереница, несколько ручных тележек, многие женщины шатались от изнеможения, некоторые баюкали молчаливых детей на руках. «Младенцы просто смотрят сквозь тебя, — подумал он, — словно их души уже отправлены на небеса, оставив тела позади». Он чувствовал с ними сродство. Его жена мертва, дочь в тюрьме, дом в руинах. Какой теперь смысл в выживании? Жизнь — это просто привычка, в которую входишь.

Он увидел камень у тропы и сел. Смотрел, как пальцы его ног тонут в грязи. Дождь капал с носа. Он думал о хлебе своей жены, дымящемся из печи, и о ее горячем супе, с фасолью, бараниной и капустой. Он смотрел, как пар вьется над поверхностью, и грел об него руки.

— Папа Беренжер, — сказал Лу. — Что вы делаете? — Мальчишка тряс его за плечо. — Что вы делаете?

— Я просто хочу немного посидеть, — сказал он.

— Если остановитесь, больше не встанете. Ну же, идемте. — Он схватил его за руку.

Ансельм отстранился.

— Я