Стигматы - Колин Фалконер

Его представили главному секретарю графа, Бернару де Синьи, плотному человеку, чья непримечательная внешность не вязалась с одеждой, которую он носил, — все из богатого шелка и реймсского полотна. Его пальцы были унизаны кольцами из янтаря и серебра. Раймон предупреждал его ожидать обтягивающую одежду и щегольские манеры; он говорил, что придворные на юге никогда в жизни не обгладывали мясо с кости.

Филипп и раньше знал таких людей, как де Синьи, и все они пели одну и ту же песню: «Будем осторожны, нам следует это обсудить, не торопитесь, подумайте о последствиях, давайте отправим делегацию». Эти люди не понимали тягот, никогда не видели, как крыса грызет труп или как кусок серы размером с конюшню летит на них через стену замка; никогда не были свидетелями того, как людей, ошпаренных кипятком, с полосами свисающей с спины кожи, приказывают вернуться на место у тарана.

У него были мягкие руки и рот, который улыбался независимо от глаз.

— Итак, сеньор, — сказал он, после того как их представили, и Филипп изложил свое дело. — Это… необычно. Если позволите, барон де Верси, какой интерес у такого знатного господина, как вы, в делах маленького городка в Стране Ок?

— Это, если угодно, мой личный крестовый поход. Во имя правого дела.

— Трубадуры сложили бы о вас балладу. Чего вы от нас хотите?

— Я здесь по поручению Раймона Переллы, двоюродного брата виконта Роже-Раймона Тренкавеля. Я прибыл как посол к графу Раймунду.

— Боюсь, графа Раймунда сейчас нет в Тулузе.

Плечи Филиппа поникли.

— Вы не слышали об этом?

— Я скакал день и ночь под эскортом из Монтайе.

— Который, как мне известно, находится в осаде.

— Мы прорвались через их ряды под покровом тьмы.

— Это было очень… смело.

— Положение отчаянное. Нам пришлось быть… смелыми.

— Тогда, чтобы лучше направить вашу смелость: Церковь наложила на нашего любимого графа интердикт. У них нет для этого оснований, но мы полагаем, что они хотят конфисковать его земли и используют для этого священные предписания. Граф на пути в Париж, чтобы посетить короля, а затем намеревается отправиться в Рим, чтобы лично изложить свое дело Папе.

— Я здесь, чтобы подсказать ему, что разумнее было бы изложить свое дело в Монтань-Нуар.

— Говорите свободно, сеньор.

— Монтайе находится в осаде последние два месяца, и за это время мы сдерживали эту якобы непобедимую армию де Монфора. Могу вам сказать, их силы на исходе. Герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой, забрав с собой большую часть армии. У де Монфора осталось всего тридцать рыцарей и, возможно, пятьсот воинов, да еще несколько безбожных священников, епископов и оборванная толпа прихлебателей. Пока мы говорим, некоторые замки, сдавшиеся ему летом, уже бунтуют. Если бы Раймунд присоединился к дому Тренкавелей в этой борьбе, мы могли бы покончить с этой военной экспедицией прямо сейчас, чтобы эти крозатс полностью потеряли аппетит к войне здесь.

Толстый и тяжеловесный палец был прижат к губам. Наконец:

— Мы понимаем вашу точку зрения, но, хотя я и сочувствую бедственному положению горожан и солдат Монтайе, мы считаем, что для графа Раймунда было бы неразумно ввязываться в этот конфликт. Это лишь еще больше обострит ситуацию. Де Монфор недавно встречался с королем Арагона в Монпелье, и тот отказался признать его новым виконтом. Так зачем же Раймунду браться за оружие? Это именно то, чего от него хотят епископы. Ему нужно лишь подождать, и все разрешится без его вмешательства.

Квадратное окно за спиной придворного было защищено решеткой. На подоконнике расхаживал и ворковал голубь. «Он перенял свои повадки, наблюдая за де Синьи», — подумал Филипп.

— Но вы могли бы сокрушить их, если бы напали сейчас. Вы могли бы спасти Монтайе и решить все с большей уверенностью, чем бездействием.

— Мы едва ли бездействуем. Дипломатия может быть не менее эффективна, чем владение мечом, сеньор. Мне жаль жителей Монтайе, но в общей картине они ничего не значат. Здесь нужна политика.

— Монтайе ничего не значит? Ах ты, напыщенный хлыщ. — Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их остановить.

Щеки де Синьи вспыхнули.

— Сеньор, я не потерплю таких оскорблений от человека вашего сорта. Весь мир знает, что вы отлучены от церкви, что вы предали своих.

Филипп вскочил на ноги и схватил секретаря за волосы.

— Они вырезали глаза моему оруженосцу, будь ты проклят! Моя честь требовала отомстить за него!

Де Синьи взвизгнул от страха, и через мгновение в дверь ворвались стражники, но, увидев, что он вооружен, отступили. «Вот тебе и дипломатия», — подумал Филипп. Он сам вышел вон.

XCV

На хорах горело бесчисленное множество свечей; кающийся, одетый в лохмотья и с язвами на ногах, стоял на коленях перед алтарем. Его черно-фиолетовое покрывало было расшито жемчугом и серебром. Он поцеловал его, его пальцы дрожали, касаясь ткани.

С приближением зимы огромные толпы паломников поредели. Трактирщики, торговцы и карманники всегда сожалели об их уходе не меньше, чем монахи и священники. Но их все еще было достаточно, подумал Филипп, все плакали и дрожали, проходя по галерее, глазея на реликвии Истинного Креста, окровавленный шип из венца Иисуса, священный ноготь святого Петра и все остальное, что выставили священники. Только в этой церкви хранились частицы не менее чем двадцати шести таких святых.

В Сансе у них был обломок жезла Моисея; в Сен-Жюльене в Анжу — одна из туфель Христа. Ему еще не доводилось видеть ни одно из этих чудес, хотя говорили, что один лишь взгляд на любую из этих реликвий мог принести отпущение грехов, равное тысяче лет в чистилище. «Будь у меня побольше веры, — подумал Филипп, — я бы, глядишь, сэкономил себе немало времени в кипящей сере».

«Именно здесь, в этой церкви, она сказала, что видела, как движется Дева, — подумал он, — вон там, в ее маленьком святилище». Он зажег свечу и на коленях приблизился, игнорируя боль от холодного камня, чтобы сосредоточить свой ум на божественном. Он обратил свою мольбу не к Богу, а к Владычице. Насколько же ее образ был притягательнее образа истерзанного Христа; она выглядела такой доброй. Он праздно задумался, каким был бы мир, если бы больше