Стигматы - Колин Фалконер

Епископ нахмурился и наклонился вперед.

— Вы?

— Я хочу вернуться домой, Ваше Высокопреосвященство, и вернуть себе свою жизнь. Надо мной висит отлучение от Церкви, хотя я отдал год своей жизни на службе Божьей в Святой земле. Если я предложу эту услугу, надеюсь, это снова докажет мою верность Церкви и снимет запрет. И послужит святому делу Божьему, конечно.

— Это интересное предложение. Я мог бы выделить сотню воинов. Но как вы выведете их из города? Войскам Раймунда приказано держать их здесь.

— Мы уйдем ночью, через незащищенный пригород на западе. Там нет стражи.

— У меня также есть повозки с провиантом и осадная машина, готовые для де Монфора.

— Их придется оставить. Мне нужно двигаться быстро, чтобы избежать патрулей графа.

Епископ пожал плечами.

— Жаль. И все же де Монфор был бы рад сотне добрых воинов прямо сейчас.

— И за это я прошу лишь, чтобы вы написали Его Святейшеству в Рим и попросили снять с меня отлучение. Я был глупцом; теперь я это понимаю. Если вы сделаете это для меня, я поведу ваших людей в Монтань-Нуар как их гордый полководец в войне против еретиков.

Епископ приложил палец к нижней губе. Это придало ему похотливый вид.

— Хорошо, молодой человек, я милостиво принимаю ваше предложение. Докажите мне свою преданность, и вы снова будете жить как свободный человек, под благодатной сенью Церкви. Но еще одно.

— Ваше Высокопреосвященство?

— Вам придется подвергнуться бичеванию, для блага вашей души, вы понимаете. Я сам проведу церемонию в Сен-Жиле.

Пальцы Филиппа потянулись к горлу, нащупали медное с гранатом распятие, которое дала ему Фабриция. Оно выбилось из-под его батистовой рубахи. Он снова спрятал его, с глаз долой.

Он опустился на одно колено и поцеловал толстый янтарный перстень на пальце епископа.

— Как сочтете лучшим, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он.

XCVII

Ансельм обнаружил, что иногда зима в горы приходит медленно; она просачивается в трещины, безмолвная, как иней. Но в ту ночь, когда он вернулся в Монтайе, она нагрянула разом — ледяные ветры, вывшие в соснах, а за ними шквал мокрого снега.

На следующее утро, когда он проснулся, вся долина была укрыта белым одеялом, а воздух был так холоден, что царапал горло, словно бритва. Затвердевшие сугробы намело даже в южный трансепт церкви, где стена была повреждена во время осады.

Он уставился на крышу. В своде от удара камня осталась длинная трещина.

— Зимой я мало что смогу починить, — сказал он Симону. — Но вы же не хотите, чтобы стало хуже. Я могу сделать временный ремонт с помощью подпорок, чтобы она не обрушилась, но мне понадобятся рабочие.

— Думаешь, может? Обрушиться, я имею в виду.

— Не узнаю, пока не поднимусь туда и не посмотрю поближе.

Симон оглядел церковь.

— Посмотрите, что наделали эти еретики! Они даже святых с корбелей сняли. Вот все, что осталось. — Он указал на двух каменных ангелов, стоявших по обе стороны от апсиды.

— Не беспокойтесь, отец. Я вам отстрою новую церковь. — Он перевел взгляд на священника. — Как моя дочь?

— Ей не причинили вреда.

— Я могу ее увидеть?

— Я спрошу отца Ортиса.

— Она долго не протянет в той крысиной норе, куда вы ее бросили, не в такую погоду.

— Закончите свою работу, и ее освободят.

— Моя работа займет месяцы. Я даже к крыше не смогу приступить до весны. Вы позволите моей бедной дочери гнить там до тех пор?

— Это решать отцу Ортису, — сказал ему Симон.

— Она ни в чем не виновна.

— Она приписывает себе чудеса.

— Она говорит, что видела Деву, и иногда молится за людей. Какой в этом вред?

— Не укладывается в голове, что Дева явила себя дочери каменщика, а не мужу ученому, постигшему духовные тайны, который мог бы использовать такое видение на благо всех. Павел пережил свое откровение на пути в Дамаск, и из этого родилось прозрение великого человека и основа нашей Святой Церкви; если бы Господь вместо этого явил себя пастушке, что хорошего вышло бы из этого?

— Отпустите ее, ради всего святого.

— Обещаю, я поговорю с отцом Ортисом ради вас, Ансельм. Это все, что я могу сделать. А теперь принимайтесь за работу. Я предоставлю вам рабочих из числа паломников.

Ансельм смотрел ему вслед. Когда-то он считал отца Жорду хорошим человеком. Но теперь ему казалось, что сердце монаха гнило изнутри, как яблоко, что портится с сердцевины.

*

Симон поднялся по истертым каменным ступеням на барбакан. С приземистого неба срывались редкие снежинки, тая ледяной влагой на его медвежьей накидке. Ветер стонал над стенами, а мороз жег уши.

Далеко внизу он мог различить замысловатые узоры на снегу, оставленные каким-то зверьком. Длинные ледяные пальцы свисали с буковых деревьев.

Еретики говорили, что вся красота мира — иллюзия, что Дьявол создал ее с той же целью, с какой создал телесную красоту: чтобы соблазнить душу и заставить ее цепляться за все преходящее.

Они уговорили Жиля остаться и держать гарнизон в крепости на зиму, но вести из других частей Страны Ок были мрачными. Многие замки, захваченные де Монфором летом, взбунтовались. Пятьдесят его людей попали в засаду на дороге в Кабаре, и их прислали обратно без носов, губ и глаз. Теперь они были островком христианства, окруженным катарами и гоблинами, что обитали в этих оскверненных лесах. Он подумал о Фабриции, дрожащей в своей темнице. Ансельм был прав: она долго не протянет там в такую погоду. Отец Ортис обещал освободить ее и нарушил свое слово.

От горьких раздумий его оторвал звук трубы, прозвучавшей тревогой у главных ворот. По мерзлой дороге зацокали копыта, послышался бряк сбруи. Симон побежал к барбакану, думая, что на них напали, но на плечах приближавшихся воинов были белые кресты, а вели они в поводу вьючных лошадей, груженных припасами. Наконец-то хорошие новости.

Хотя и не совсем. Едва всадники оказались в цитадели и спешились, как начались неприятности. Жиль зашагал по замерзшим лужам с обнаженным мечом.

— Что этот пес делает в моем замке? — крикнул он.

Отец Ортис бросился между бароном и высоким рыцарем, командовавшим подкреплением.

— Что ты делаешь? — спросил отец Ортис. — Он один из нас!

— Он предатель!

— Тебе бы молиться о побольше